Sidebar

12
Вт, нояб

«Русь окаянная»? – Русь Святая!

Статьи

«И только крепче выходила из огня
Суровая, доверчивая Русь…»
Из песни

Приснопамятный классик марксизма некогда изрек: «Стихия войны есть опасность». Осмелимся продолжить: Стихия войны это не только опасность, но и насилие, и сопряженная с ним жестокость. Жестокость не только по отношению к противнику, но и к мирному населению, в первую очередь сельскому – как бы норма войны в средние века, да и в новейшие, как видим.

Летописцы редко обращали внимание на то, что происходило в так называемом «зажитье», если это не сопровождалось чем-то из ряда вон выходящим. Разорение территории противника, угон пленных и скота – это как раз тот часто поминаемый «обычай ратных». Констатация обычного, рутинного факта без какой-либо моральной оценки.

Посвятив несколько лет изучению русского военного искусства в домонгольский период, автор привык считать, что зверства, выходящие за рамки этого «обычая», остались в языческом прошлом и более не были свойственны русскому воинству, поведение которого на войне определяли благородные князья и «лучшие мужи». Примеров благородства, верности вассальному и патриотическому долгу в войнах того времени выискивать не приходится. Вспомним хотя бы поведение новгород-северской дружины Князей Игоря и Всеволода Святославичей, оказавшихся в половецком окружении. Имея возможность прорваться самим, они решили иначе. «И тако угадавше вси, соседоша с коний, хотяхуть бо бьющеся дойти рекы Донця; молвяхуть бо: “оже побегнемь, утечемь сами, а черныя люди оставимъ, то отъ Бога ны будеть грехъ, сихъ выдавше пойдемь; но или умремь, или живи будемь вси на единомь месте”. И тако рекши вси соседоша с коней, и поидоша бьючеся…» (Ипатьевская летопись. Русские летописи. Т. 11. Рязань, 2001. С. 432—433).

Спустя без малого век на другом краю Руси не склонный к риторике новгородский летописец, пораженный небывалыми потерями Господы в Раковорском побоище 1268 года, отдает должное «добрымъ мужемъ главами покывающе за крестьяньство». (Новгородская – 5-я летопись. ПСРЛ. Т. IV. Ч. 2. Вып. 1. Пг., 1917. С. 227). Такое поведение было нормой жизни воина и в рыцарственное XII столетие, да и позднее. Но все это — в бою, а между боями?

А между боями – будни, «малая война». Опустошить вражескую территорию, пригнать толпы пленных и стада скота, вернуться с обозами чужого добра из похода, если он к тому же совершен в отместку за набег соседей (половцев, ятвягов, литвы, поляков или булгар) — это, безусловно, дело тоже славное, справедливое, за что предки, в том числе и авторы летописей, привычно воздавали хвалу Всевышнему.

Такова суровая неизбежность отношений с врагами Отечества. Однако, во времена усобиц это стало нормой и на Русской Земле. В домонгольский период авторы летописей еще сожалели об этих бедствиях, а далее – все меньше можно услышать подобных сетований. Привыкли.

Обратившись же к временам послекуликовским, этим «темным десятилетиям» отечественной военной истории, в которые, согласно устоявшемуся мнению, ничего интересного в области военного искусства якобы не происходило, автор был поражен в первую очередь удивительной, немыслимой ранее, «запредельной», и к тому же часто немотивированной жестокостью.

«Положить землю пусту» (в соседнем княжестве) давно уже стало на Руси печальным обыкновением, но чтобы пытать ни в чем неповинных соплеменников и единоверцев, продавать их в рабство?!.

После отработки основных источников выстроился следующий ряд фактов, потребовавших осмысления и истолкования.

1. 1387 г. Смоленские Князья в походе «на литву», осаждая недальний Мстиславль, «нещадно» мучают крестьян, зачем-то сжигают целыми семьями вместе с детьми, запирая в избах… (ПСРЛ. т. XXIII. СПб., 1910. С. 130—131; ПСРЛ. Т. XXIV. Пг., 1921. С. 157). Поход закончился страшным разгромом смолян, предопределившим недалекую уже гибель смоленской государственности. Был убит Великий Князь Святослав Иванович, Смоленск попадает в литовскую зависимость (ПСРЛ. Т. 3. С. 94).

2. 1396 г. Витовт, на Покров, разоряя Рязанщину, рубил головы поставленным «улицами» пленным (вероятно, головы срубали как раз в момент его прохождения). После этого его как дорогого гостя и родственника (тестя) встречал «с честью великой» в Коломне великий князь Московский Василий Дмитриевич… (ПСРЛ. Т.3. С. 97).

3. 1405 г. Витовт опустошает несколько пограничных волостей в районе Коложе — Воронич. Псковская летопись сообщает об 11 тыс. пленных. Безрезультатная осада Воронича продолжалась две недели. Перед уходом литовцев последовала расправа с пленными. Только убитыми детьми псковичи наполнили потом две лодьи (ПСРЛ. Т. 1. М; Л., 1941. С. 28).

4. 1426 г. Осада новгородской крепости Опочки Витовтом. Во время штурма осажденные перевернули мост перед воротами, на котором столпились штурмующие, а затем извлекли изо рва оставшихся в живых и предали их изощренным пыткам. Причем татар оскопляли, запихивая отрезанное в рот (и только?), а с христиан (литовцев, русских, поляков, чехов, волохов) сдирали кожу. Витовту пришлось отступить (Русские летописи. Т. 1. Симеоновская летопись. Рязань. 1997. С. 240).

5. 1438 г. Против Улу-Мухаммеда, захватившего Белев, великий князь послал все свое войско — «князей множество» во главе с двоюродными братьями, двумя Дмитриями Юрьевичами. Практически все летописи отмечают, что по дороге войска начали грабить села. От фуражировки они перешли к настоящей «заготовке говядины», которую, по ходу движения, отсылали домой, и даже пытали крестьян, чтобы выведать, куда они спрятали свою скотину.

Поход огромного войска (судя по числу привлеченных вассалов и присутствию основной части великокняжеского двора, численность его, вероятно была сопоставима с ополчением 1380 г.) кончился просто грандиозным и позорным разгромом. Немногочисленные татары были уже почти разбиты, но во время переговоров о капитуляции на русское войско напала беспричинная паника… Видя бегство русских полков, осмелевшие ордынцы стали их преследовать и убили множество бояр и четырех удельных князей (РЛ. Т. 1. Симеоновская Летопись. Рязань, 1997. С. 265).

Могут добавить, что прецедентом такого рода еще в 1375 году стал неслыханный погром новгородскими речными флибустьерами Костромы, а затем и Нижнего Новгорода, когда пленники были проданы затем в рабство в Орду. Действительно, пример, безусловно, того же рода, и пусть ушкуйники — это все-таки не есть «добрые мужи», но возглавляли то их, как правило, представители новгородской «золотой молодежи».

Итак, из пяти эпизодов три происходят на западных границах и три связаны с Витовтом, причем в двух случаях зверствуют не просто русские, а русско-литовские войска, по приказу чисто по-язычески жестокого великого князя – литовца. Поразительная жестокость защитников Опочки едва ли носит характер мести, хотя и запоздалой, после событий предыдущего нашествия литовцев на псковские пределы. Новгород строил собственные отношения с Литвой, далеко не всегда и не во всем поддерживая свой бывший «пригород».

Показательно, что жестокость русских всегда обращена или на русских же, или на христиан в первую очередь, но не на татар. Притом что нигде на протяжении рассмотренных десятилетий и далее — вплоть до конца периода раздробленности, более не отмечено случаев мучений и особых издевательств ни с татарской, ни с русской стороны. За исключением единичного случая во Владимире, в 1411 г., связанного с поисками церковных сокровищ. То же относится и к немцам в Прибалтике.

Рассматриваемый период в русском военном искусстве, по нашему мнению, заканчивается накануне «Первой Казани» — похода воевод Великого Князя Ивана III в 1468 году, которому уже присущи специфические черты войн централизованного государства.

Характерно и то, что за каждым случаем выхода за рамки «обычая ратных», т.е. тактически, экономически и морально оправданной, «обычной», мотивированной военной жестокости следует расплата, воспринимавшаяся современниками не иначе как Божья кара. Она же постигла и упомянутых ушкуйников, из которых никто не вернулся домой. Ее избежали лишь защитники Опочки. Это безбожный враг может торжествовать на крови невинных жертв, но сынам русским такое непозволительно!

Еще один пример. Он уже как бы из другого ряда, но также хорошо иллюстрирует нравы этого мрачного периода.

В 1436 году Князь Василий Юрьевич («Косой») объявил своему тезке, двоюродному брату и Великому Князю войну. Войска встретились в Ростовской земле у села Скорятина и «исполчились» к бою. Причем Князь Василий Юрьевич решил использовать военную «хитрость». Послав к Великому Князю Василию Васильевичу парламентера (для большей надежности в этой роли использован был монах Борисоглебского монастыря), он, ссылаясь на вечернее время, предложил отложить битву на завтра, а когда его «великий» тезка распустил своих вассалов на ночлег, — неожиданно атаковал.

Со слезами на глазах Великий Князь Василий Васильевич лично принялся трубить сбор. Чудом московское войско успело вновь собраться под стяг и дать отпор противнику, который был разгромлен. Сам Василий Косой попал в плен (РЛ. Т. 1. С. 248).

Теперь, после выяснения военных подробностей, становится «по-человечески» понятней последовавшее вслед за этой «хитростью» его ослепление – ничего подобного история русских междоусобий еще не знала. Да к тому же - среди внуков Дмитрия Донского. Князья давно уже и ослепляли, и убивали друг друга, но они еще не совершали прямого обмана на поле чести! Как видим, и здесь нарушителя ожидало скорое и заслуженное воздаяние.

Зверства Витовта и их отсутствие со стороны ордынцев объясняются, на наш взгляд, тем, что последние привычно относились к русским как к своим «улусникам», а также как потенциальным рабам (зачем зря товар портить, — лучше продать). Их жестокости при покорении Руси остались в прошлом. Витовт же еще только покорял, его задача была массовыми казнями внушить ужас, парализовать волю к сопротивлению у последних своих противников — рязанцев. Ведь и Тверь, и Москву он, видимо, уже считал у себя «в кармане».

Два же случая совершения массовых воинских преступлений, санкционированных собственно русскими военачальниками (в 1387 и 1438 г.г.), а также беспримерная «воинская подлость» князя Василия Косого (1436), вероятно, обозначают период наибольшего упадка нравственности в высших слоях общества. Это было время, когда варварство проникало не только с Востока, но и с Запада, а жестокость и обман начали, было входить в обычай. Поистине, русский витязь действительно стоял в те годы «на распутье» (выражение А.А. Зимина), но не только в плане государственных форм и образа правления, а и в моральном, этическом плане.

Вспомним клятвопреступление нижегородских Князей под стенами Московского Кремля (1382), предательский захват нижегородско-татарским отрядом Владимира в 1411 году, а перед тем – блестяще разыгранная Едигеем «операция» по дезинформированию своего непокорного московского вассала, приговоренного стать добычей. Сначала – уведомление Московского Великого Князя, что «царь» идет якобы на Литву, а затем – поворот на 90 градусов и разорение всей средней Руси. Учителя коварства и жестокости и с Запада, и с Востока старались, чтобы уроки их запоминались надолго, и результаты как будто уже начинали сказываться.

Недаром в середине девяностых годов только что закончившегося столетия некий автор исторического романа о междоусобной войне внутри Московского Княжеского Дома назвал свое произведение «Русь окаянная». Книга разошлась очень быстро, и это – тоже повод для написания данных строк.

Добавим, что весь этот ужас парадоксальным образом совпал с необычайным расцветом русской святости. Представить только, какая брань духовная, какое бурление страстей, какая борьба сил тьмы и света шла тогда, когда во мраке возобновившегося ига наряду с актами дикой злобы совершались неслыханные ранее чудеса. Когда в вологодские дебри из Константинополя перенесся образ Богородицы (будущая Тихвинская). Когда над хлябями годеновских болот засияло спустившееся с небес само Знамение Христовой Победы (1427), — как символ грядущих страданий и славы русской земли — Честной Крест Господень — великое достояние наше, святыня, равная Туринской или Ланчанской! В эти же годы ученики Преподобного Сергия Радонежского основывали новые монастыри по всей стране, которая в эти годы и получила свое имя «Святая Русь». «Чем ночь темней, – тем ярче звезды!»

Так чего же было больше в образе мыслей и поведении «лучших мужей» того времени? Чтобы понять, закончим еще двумя примерами. Для большей убедительности возьмем их не из житий, а вновь, из летописей.

В 1385 году «суровейший» Князь Олег Рязанский внезапным ударом возвратил Рязани Коломну. Попытка отбить ее закончилась новым поражением москвичей, которыми командовал Князь Владимир Андреевич Серпуховской. Зато после беседы с Преподобным Сергием Радонежским «вопрос был решен положительно». «Кнзь же Олегъ преложи сверепьство свое на кротость и покорися и укротися и умилися велми душею, устыде бо ся толь свята мужа и взялъ с княземъ съ великимъ миръ вечныи» (РЛ. Т. 1. С. 196).

В 1442 году Князь Дмитрий Шемяка форсированным маршем — «изгоном» снова мчит из Углича на Москву. Рядом с ним – его блестящий литовский зять с «кованым полком» из трёхсот своих рыцарей – копейщиков. Великий Князь Василий Васильевич, ничего не знает о приближении врага. Об организации разведки, как агентурной, так и войсковой, или хотя бы сторожевого охранения ни он, ни его воеводы, кажется, и не помышляли. Поколение героев Куликова поля сошло со сцены, их наследие в Москве заброшено и забыто.

Князь Василий Юрьевич «безвестно» домчал до Троице-Сергиева монастыря, но здесь на дорогу выходит игумен Зиновий, недавно крестивший детей Великого Князя, погодков княжичей Ивана и Юрия, и останавливает войско соискателя Московского Стола, и заставляет его мириться, идти вспять! (ПСРЛ. Т. 5. С. 267; Т. 23. С. 150—151).

В связи с этим хочется задать вопрос. Найдется ли в западноевропейских хрониках пример того, чтобы герцога, уже протянувшего руку к короне, мог отговорить и остановить в одном переходе от цели какой-то аббат?

Можно с уверенностью предположить, что последние два примера более типичны для поведения русской знати и народа в целом, жившего среди искушений, но со страхом Божьим в душах; на грешной земле, все-таки ставшей Святою Русью. Описанные выше примеры жестокости, были, как видно, скорее исключениями (на которых летописцы акцентировали внимание как на поучительных примерах Божьего Суда) в стране, где летописец, в ответ на нашествие Едигея, мог сказать: «…русь не желателни суть на кровопролитье, но суть миролюбци, ожидающие правды» (РЛ. Т. 1. С. 224).

По нашему мнению, в этих кротких словах заключена сердцевина русской идеи, кажущейся столь «непонятной» иным современным мудрецам.

Юрий Сухарев

0

Яндекс.Метрика