Sidebar

12
Вт, нояб

Очерки развития тактики русской конницы «сотенной службы» (сер. 16 – сер. 17 вв.)

Статьи

Исследование тактики русской конницы Московского периода до сих пор проводилось в рамках более широких тематических статей либо по «военному делу» Руси XVI – XVII вв., либо по вооружению «поместного войска». Данная работа представляет собой опыт обозрения тактики русской конницы на основе наблюдений, сделанных автором при исследовании реформ отечественных вооруженных сил во времена царя Ивана Грозного и в 1650-е – 60-е г.г.

Степень изученности документальной базы позволяет преодолеть прежнюю зависимость в данном вопросе от «записок иноземцев о Московии» и поставить во главу угла отечественный актовый материал. Для эпохи Ивана Грозного это остатки делопроизводства, сохранившиеся в составе частных «записных» и «разрядных книг» (по Полоцкому походу 1563 г. и Молодинской битве 1572 г.), подлинные десятни и резюме воеводских отписок, в большом количестве включённые в официальную летопись. Эту документацию удачно дополняют записки участников боевых действий кн. Андрея Курбского и Генриха Штадена. Для Смутного времени значительный интерес представляют редкие отрывки полкового делопроизводства («послужные списки»), однако большая часть информации почерпывается уже из нарративных источников, таких как «Новый летописец», мемуары Н. Мархоцкого, К. Буссова и других. Наконец, для эпохи царя Алексея Михайловича наиболее ценные сведения содержаться в массиве разрядной документации, сохранность которого весьма высока. Помимо воеводских отписок и послужных сотенных списков, большой интерес представляет следственное дело о битве при Валках русско-шведской войны 1656 – 58 г.г., в подробностях рисующее картину боя конных сотен русского войска.

Состояние источниковой базы позволяет детально изучить особенности тактики русской конницы в последнее столетие перед её переходом к линейным формам боя («рейтарскому строю»). По характеру снаряжения, вооружения и образа действий это время наивысшего развития и упадка т. н. «ориентализации» московской конницы. Данный период отличается единообразием полкового устройства: указы 1550 – 52 г.г. о местническом старшинстве воеводских полков и обязательном делении их на «сотни» в основном утратили значение только в 1660-х г.г. (в связи с созданием военных округов – «разрядов» и переводом армии на «новый строй»). В организационном плане обозначенный этап развития русской конницы можно назвать эпохой «сотенной службы».

Целью работы является выявление особенностей тактических приёмов, форм боя и полкового устройства московской конницы «сотенной службы», и, по возможности, изучение истоков и периодизация основных моментов. Данный обзор должен прояснить, какие требования образ службы и боя русских всадников предъявлял к их снаряжению, вооружению и личным навыкам, поскольку это представляет несомненный интерес для военно-археологической области исследований. При изложении материала автором выбран иллюстративный метод, с относительно обширным цитированием источников, что облегчает восприятие документального материала.

Особенности русского ратного дела в конце XV – середине XVII вв.

Основной политической доктриной русского Государя после освобождения от ордынской зависимости являлось сохранение Православия на вверенной ему территории, что подразумевало обязательную военную защиту всех подданных «православных християн» от порабощения. Это обусловило главное направление военных усилий страны на протяжении 1450-х – 1650-х г.г.: борьбу с хищническими набегами кочевых племён, главным образом татар, систематически наносивших страшный ущерб экономике Руси и угонявших в полон тысячи мирных жителей[2]. «Береговая служба» являлась основной обязанностью ратных людей Московского государства; она же стала ратной школой для многих поколений воевод и простых воинов. Без учёта этой реальности не понять особенности военного устройства, слабые и сильные стороны вооружения и тактики русского войска на иных театрах военных действий.

Основные требования к индивидуальной подготовке и снаряжению всадников формировались в соответствии с главной задачей русской конницы – противодействию набегам кочевников, плохо вооружённых и избегавших прямого столкновения. Сторожевая служба в степи, погони и устройство засад – всё это требовало в первую очередь виртуозного владения «лучным боем», а уж затем саблей и копьём. Строй подразделения (полка или сотни) по нужде был разрежен в подобие «лавы», наиболее пригодной для стремительных манёвров и массированной лучной стрельбы на всём скаку. Впрочем, лучше вооружённые дети боярские (как правило, знать) сохраняют и развивают навыки копейно-сабельного «съёмного боя», для борьбы с более стойким противником.

Важной особенностью русской стратегии того времени было избежание столкновений с крупными силами неприятеля. Главной причиной этого было нежелание больших потерь среди детей боярских, которые были трудновосполнимы и ослабили бы и без того небольшой людской потенциал служилого сословия. Особенно заметна эта установка в крупных походах, как, например, при осаде царём Иваном Грозным Полоцка в 1563 г. При известии о подходе на выручку города 8-тысячного литовского войска из огромной 40-тысячной армии была выделена только лёгкая рать из татар и прочих инородцев (более 6 тыс. чел.), да и те «с литовскими людьми розошлися без бою, дал Бог здорово»[3]. Вопрос о том, чтобы превосходящими силами попытаться уничтожить главные силы литовцев, судя по всему, даже не поднимался.

Нежелание «ставить на кон» сразу всю армию имело и философскую, книжно-библейскую подоснову: «Бой – дело Божие: якож восхощет, так по воли праведной и сотворит» - писал в 1666 г. известный полководец эпохи царя Алексея Михайловича кн. И. А. Хованский, говоря об опасности столкновения с превосходящим и даже с равным по силе неприятелем.[4] Видимая «нерешительность» московских воевод, которые прятали своих ратников в максимально укреплённых «обозах» и лагерях и оттуда производили разнообразные диверсии – это альтернатива стратегии «генеральной битвы», соответствующая духу античных и византийских военных мыслителей.

Главное, что отрабатывалось русскими военачальниками в ходе ежегодной «береговой службы» – это взаимодействие разведки всех уровней с боевыми отрядами, выдвинутыми в Поле, и основными силами на Берегу. Слишком многое зависело от точности сведений о местоположении, численности и направлении движения татарских отрядов. В первую очередь, воеводы стремились не дать переправиться противнику через основной рубеж обороны (Оку или Угру); если же татары «распускали войну» - рассыпались по местности с целью захвата полона и скота – отборные передовые отряды старались подстеречь их у главного «коша» (места сбора), чтобы уничтожить обременённых добычей «загонщиков»[5]. При этом воеводы знали, что преследователи в любой момент сами могли превратиться в жертву, и это возлагало огромную ответственность на сторожевое охранение. В случае угрозы от превосходящих сил противника царские полки спешили соединиться и укрыться в полевых укреплениях – засеках, «обозе» или специально устроенном «гуляй-городе», и действовать уже оттуда.

Естественно, что от конной рати в таких условиях требовалась готовность к очень быстрым перемещениям, почему по-настоящему боеспособным считался всадник с двумя-тремя боевыми конями и конным кошевым слугой, который мог везти необходимый минимум припасов на вьючной лошади. Повышалась роль сводных отборных отрядов, состоящих из таких бойцов под началом наиболее талантливых командиров «среднего звена». Боевые качества талантливого воеводы включали в себя способность трезво и быстро реагировать на изменяющуюся обстановку, умение вести разведку и преследование и согласовывать свои действия с прочими отрядами.

Впрочем, всё это относится к области своего рода «малой войны». Систематически избегая открытых сражений, московские воеводы не имели особых навыков командования крупными массами войск (в 10 – 20 тысяч человек и более) на одном поле боя. В этом их важное отличие от османских, польских и западноевропейских военачальников того времени. Несомненно, что вышеописанная ситуация на татарской границе накладывала свой отпечаток на тактику боя русской конницы со всеми противниками.

Состав и тактические подразделения московской конницы

В связи с поместным характером обеспечения конницы Русского государства в её организации сочетались территориальный и боевой, или полковой принципы. Территориально дети боярские проходили службу по уездам или «городам», в списки которых были занесены. Уезды объединялись в группы или «разряды» со своей спецификой военно-стратегических заданий. Так, с начала XVI ст. различались группы «московских» и «новгородских городов»; во второй половине века из московских постепенно выделились пограничные области Смоленска, Северской земли, Тульских и Рязанских городов и т. п. Общая численность помещиков достигала нескольких десятков тысяч человек, однако далеко не все из них были в состоянии «подняться» в полковую службу в качестве полноценной конной рати[6].

Создание конного войска начиналось со смотров и разборов помещиков тех уездов, что назначались в поход. Неодинаковый уровень поместной обеспеченности детей боярских, разное материальное положение в рамках каждого уезда определяли область их боевого применения, что выражалось в их делении на соответствующие «статьи». Состоятельные бойцы несли «дальнюю полковую службу», в полном доспехе, одвуконь, с боевыми и кошевыми холопами. Бедные занимались охраной ближайших границ, сторожевой, станичной и засечной службой или выступали в дальний поход «пищальниками» (в качестве ездящей пехоты). Самые захудалые переводились в разряд «осадных детей боярских» или вовсе исключались из рядов служилого сословия. С середины XVII в. «мало»- и «пустопоместные» дворяне и дети боярские были записаны полки рейтарского строя, обеспеченные казённым вооружением. Только дети боярские, назначенные «в полки», получали большое денежное жалованье, достаточное для их «подъёма» на дальнюю конную службу. Благодаря этому, из уездов в полки направляли по возможности самых «добрых», «прожиточных», хорошо обеспеченных и опытных бойцов. При сборе рати они распределялись между воеводами в ряды их «воеводских полков», после чего начинался этап «росписи в сотни» - создания собственно боевой, полковой организации.

Рать делилась на три или пять полков (Большой, Передовой и Сторожевой или с добавлением Правой и Левой руки), а в случае Государева похода дополнительно создавался Государев полк, Ертаул и Большой Наряд (осадная артиллерия). В каждом из этих «титульных» полков выделялись два-три воеводских полка, во главе с первым воеводой и его «товарищами». В течение XVI в. традиционные названия «титульных полков» русского войска постепенно перестают отражать тактические реалии – место полка на поле боя. Их практическое значение переходит в область местнических счётов: чин первого и последующих по счёту воевод каждого полка соответствовал «месту» этого вельможи при московском дворе. Название полка превращалось в «титул» прежде всего потому, что он сам по себе становился очень крупным соединением, а несколько таких полков крайне редко собирались вместе и развёртывались в единый боевой порядок.

В 1550 г. особый боярский приговор установил следующую местническую иерархию полковых воевод: первый воевода Большого полка – старше всех; первые воеводы полков Правой руки, Передового и Сторожевого равны между собой; первый и второй воеводы полка Правой руки «больше» только соответствующих воевод Левой руки; прочие счеты между вторыми воеводами упразднялись[7]. Возможно, именно в связи с этим указом численность каждого соединения стала зависеть от установленного старшинства или «чина» титульного полка, что хорошо показывают данные разрядных росписей.

год

разряда

Полки по их старшинству

Итого

Большой

Правой руки

Передовой

Сторожевой

Левой руки

1558 г.[8]

15 сотен

10 сотен

8 сотен

8 сотен

6 сотен

47 сотен

1572 г.[9]

2905

2240

2040

1713

1351

10249

1604 г.[10]

4097

2888

2521

2015

1600

13121

Дети боярские поступали в полки по заранее составленной разрядной росписи, чаще всего – целыми «городами». Затем, начиная с 1552 г.[11], каждый воевода назначал у себя в полку сотенных голов и распределял между ними собравшихся «полковых людей» (самих детей боярских и их боевых холопов), что и называлось «росписать сотни». Происходило это непосредственно перед выступлением в поход, когда собиралось максимально возможное число воинов. Воеводский полк (как часть «титульного») обычно мог включать в себя от двух до двадцати сотен разной численности (от 50 до 200 чел.).

При росписи в сотни или несколько позже создавались отборные подразделения дворянской конницы. Для выполнения частных стратегических задач (поиска против неприятельского войска или «развоевания» территории) из большого войска могли временно направить «лёгкую рать». Для этого из каждого полка выделялись по одной-две сотни (видимо, отборные), которые сводились в «трёхполковую» рать во главе с младшими воеводами-«товарищами»[12]. К отборным же отрядам относились т. н. «ертаулы» (ертоулы, яртаулы) – передовые части походной рати. Впервые они упоминаются в качестве особого полка в Государевых походах 1549-50 и 1552 г.г., по словам кн. Курбского, как «Преднии полк, а тамо обыкли его звати яртаул», составленный из «воиска избранного».[13] Тогда же ертаулы появились и в составе обычных воеводских ратей, но при этом (в отсутствие Государева похода) их воеводы или головы не записывались заранее в Разрядные книги, а назначались при общей «росписи в сотни». Таким образом, они как бы выводились за рамки придворных местнических счётов. По данным позднего периода (1655 – 59 г.г.) такие ертаулы создавались либо из нескольких конных сотен, либо были сводными: когда каждый сотенный голова отбирал из своих подчиненных по пять - семь лучших бойцов, а воевода мог добавить есаулов и завоеводчиков из собственной свиты[14].

После Смутного времени, когда уровень боеспособности дворянской конницы резко упал, роль подобного рода отборных подразделений возросла. В условиях борьбы с заведомо сильнейшей конницей противника воеводы нуждались не только в «резвом» передовом отряде, но и в сильном резерве, способном повлиять на ход боя. Он составлялся, как правило, из отборных подразделений, создаваемых воеводами при устроении полков и росписи в сотни «для чести своей и оберегания Царского знамени… и для особых их боярских знамен»[15]. Списки подобных отрядов возглавляли дети боярские «у Государева знамени», затем шли дети боярские, написанные за воеводой («завоеводчики»), есаулы (ординарцы-посыльные) и выборные сотни. Ертаульные или, как чаще стали называть подобные отряды, «подъезжие» сотни замыкали эти перечни. Если первые из перечисленных групп включали в себя лучше вооруженных и опытных бойцов (от них требовался блеск, авторитет и стойкость), то в «подъезжие» сотни шли наиболее «охочие», с лучшими конями («резвые») и, как правило, молодые дети боярские, наиболее способные к инициативным действиям.

В ходе боевых действий для повышения боеспособности воеводы нередко производили новые разборы и «переборы» ратных людей. На первый план мог выходить уже моральный фактор: так, в 1558 г. князь Дмитрий Вишневецкий после целой кампании под Перекопом отобрал всех детей боярских, «которые потомилися», и отправил их к государю – у себя же оставил только охотников[16]. Весной того же года и князь А. Курбский перед атакой полков ливонского магистра за Белым Камнем (Вейсенштейном) «избрал войско», отпустив часть людей с полоном в Юрьев Ливонский[17]. Это не просто свидетельство заботы о качественном составе войска: воеводы, по всей видимости, считали своим долгом буквально исполнять библейские указания о подготовке к войне. «Вторый закон книг Моисеовых» в разделе о подготовке к брани (глава 20) содержит указания об исключении из войска морально неготовых к «рати» людей, в частности: «И егда кто человек страшлив и слаб сердцем, да идет и возвратится в дом свои, да не устрашит сердца брата своего, аки сердце свое». Кстати, там же повеление «ставить воевод людям» следует после перебора воинов, то есть непосредственно перед выступлением в поход (как, собственно, и происходила «роспись в сотни»)[18].

В основе боевой эффективности русской конницы лежал отбор, «выбор», который заключался в личностном подходе к каждому воину, оценке его моральных, деловых качеств, уровня боевой оснащённости и годности к службе в материальном плане. В большинстве сражений и боёв эпохи Ивана Грозного и Смутного времени московскую конницу представляло не поголовное «дворянское ополчение» определённых уездов, а нарочито отобранные, не раз «перебранные» лучшие воины.

Эволюция походного и боевого порядка

В тех редких случаях, когда большое походное войско собиралось к открытому бою или двигалось единой колонной, оно по древнему обычаю придерживалось полкового построения в соответствии с «титулами» своих полков[19]. Однако, по мере того, как эти «титулы» стали рассматриваться в качестве показателя «старшинства» воевод, появились отклонения от этого правила. Так, по «чину» Государева похода[20], полки выстраивались следующим образом: «А как Государев поход бывает, тогды тех пять полков, да Государев полк великой избранных людей, где Государь сам идет. А прикажет полк держать ближнему своему боярину или двум, да с ним с Государем дела (орудия – О. К.) болшие и полковые […].

А Яртаул идет перед всеми полками вперед, изо всех (полков) сотни посылают.

А за Ертаулом идет Передовой полк.

А за Передовым полком идет Правые руки полк.

А за тем сам Государь в своем полку идет.

А за Государем полк Болшой.

Да потом Левые руки полк и Сторожевой полк.

А покрыленя по обе стороны ото всех полков»[21].

Когда русское «береговое» войско в 1572 г. впервые полностью укрылось под защитой «гуляй-города», производя оттуда вылазки, «чиновное» старшинство полков вновь оказалось важнее их старинных титулов. Во время решающего приступа татар к стенам гуляй-города «полки учали, выходя из обозу, битися: Большей полк, Правая рука и Передовой и Сторожевой, которой же полк по чину. А Левая рука держала обоз. И в тот день немалу сражению бывшу, ото обою падоша мнози, и вода кровию смесися. И к вечеру разыдошася полъки во обоз, а татаровя в станы своя»[22]. Эту же очерёдность и непрерывность сражения прямо подтверждает и его участник Г. Штаден: «Один воевода за другим непрестанно бились с ханскими людьми»[23]. Устраиваясь к бою в гуляй-городе, полки выезжали и бились, сменяя друг друга по чиновной очереди. При этом каждая пара полковых воевод уверенно управлялась со своими двумя-тремя десятками «сотен»; при тактике лучного боя, «травли» пространства перед обозом вполне хватало для свободных манёвров двух тысяч всадников – без риска их уничтожения татарами.

В условиях внезапных боевых столкновений и быстрого развития конной схватки исключительная роль стала принадлежать передовым частям и сторожевому охранению: прежде всего, ертаулу. От начальников ертаульных частей, помимо быстрой реакции и умения вести бой, требовалось особое бесстрашие, поскольку потери среди них были обычным делом. Так, в феврале 1607 г. против болотниковцев, спешивших на выручку осаждённой Калуге, была послана сводная лёгкая рать («на три полка») боярина Н. И. Романова. В битве «у Николы на Вырке» повстанцы были наголову разгромлены, их воевода кн. В. Ф. Гладыш-Мосальский убит, а из потерь правительственных сил известен новгородец Василий Обольянинов, который был «в ертауле головою в первых стравщиках»[24].

Образцом скоротечной схватки с участием ертаула является описание боя под Выборгом (1556 г.) в ходе русско-шведской войны 1555 – 57 г.г. Войско кн. двигалось к Выборгу, «воюючи по обе стороны». За 5 верст до города шведские всадники встретили ертаул контратакой и смяли его, погнав на главные силы и ранив обоих его воевод. Следующий по порядку движения рати Передовой полк побил этих «немцев» и отбросил их на версту до скалистых расселин. «А тут у них конные и пешие многие с пищалми стоят в камение, приезд к ним тесен». Части Передового полка и ертаула с подоспевшими касимовскими татарами связали шведов боем (массированным обстрелом и напусками), пока полк Правой руки (следовавший за Передовым) не обошел их «около» и не атаковал со стороны Выборга. В результате, противник был разгромлен, остатки его «гоняли» до самого города и взяли в плен «многих королевских дворян». Как видим, во всей битве приняло участие не более половины русской рати, поскольку до полков Большого, Сторожевого и Левой руки дело просто не дошло[25]. Описанная ситуация повторилась в июле 1558 г. во время преследования войск ливонского магистра к Кеси. Нагнав немцев «в великих крепостях» (природных укреплениях), «яртоулу велели воеводы с ними делати, а Передовым полком спешити к нему почали, а иные полки обходить крепость учали». На сей раз противник обратился в бегство, не ожидая обхода, и ертаулы ещё продолжали погоню на 15 верстах[26].

Опыт подобных операций привёл к важному положению, что оперативное руководство конной схваткой должен осуществлять тот воевода, который первым завязал бой и, вследствие этого, ко времени подхода подкреплений лучше разбирается в обстановке. Об этом упоминает постоянный участник «береговой службы» 1560-х – начала 1570-х г.г. Г. Штаден, описывая установленный для пятиполковой рати порядок действий: «Когда на них нападал враг, то каждый из этих пяти полков оставался при своем начальнике. Выступая против врага, один полк становился впереди; другой – по правую; третий – по левую руку. Четвертый полк был последним или самым задним. Какой бы из этих полков ни натыкался на врага, он становился передовым – по приказу воеводы (Woywoda), посылавшего туда голову (Heuptmann). А все остальные, посылая начальнику [передового полка], буде нужно, помощь людьми, сохраняли свои места, чтобы враг не смог сломить боевого отряда с флангов или с тыла или чтобы воевода большого полка не потерпел обиды»[27]. Похоже, один из таких случаев подробно описан в летописной статье о бое под Юрьевом Ливонским в начале 1558 г.: около 500 «немцев» атаковали ертаул, на помощь которому были немедленно посланы отдельные сотни полков Правой руки и Передового, а также отряды черкас[28].

Стоит отметить, что во главе передовых частей командование стремилось ставить действительно талантливых в тактическом плане полководцев. Для 1570-х г.г. это – окольничий кн. Д. И. Хворостинин, а для 1650-х – 60-х – кн. Ю. Н. Барятинский, будущий победитель Стеньки Разина. В случае с последним воеводой архивные источники позволяют восстановить интересные детали его ранних ратных успехов. Так, «послужные списки» конных сотен Большого полка кн. Я. К. Черкасского, составленные после битвы под Шкловом 2 августа 1654 г.,[29] показывают практически тот же порядок проведения конного боя, что был описан Штаденом в XVI в. Обнаружив позиции литовского войска Я. Радзивилла, ертаул стольника кн. Ю. Н. Барятинского (не отмеченного в качестве воеводы в официальных «разрядах») сходу завязал бой с литовцами, а все «законные» воеводы Большого полка (кн. Черкасский со товарищи, четыре человека) немедленно отослали к нему всю свою сотенную конницу в качестве «прибылых сотен». Сами они поспешили к месту боя с пехотой, рейтарами и «обозом», и, таким образом, Барятинский единолично распоряжался вводом в бой, «напуском» и отходом 35 конных сотен.

Талантливого воеводу заметили, и в начале следующего, второго Государева похода Алексея Михайловича он вновь бы поставлен во главе передового войска (в 700 чел.), поразив с ним литовские войска под Борисовым[30]. Затем его специально направили из царской ставки возглавить передовые части Новгородского полка для похода на Брест (в октябре 1655 г.), но уже повысили в статусе до полкового воеводы – «товарища» боярина кн. С. А. Урусова. Видимо, в связи с его прибытием удельный вес передовых частей в новгородской коннице достиг тогда апогея: помимо «подъезжих» сотен двух воеводских полков, был выделен общий ертаул из луцких казаков (более 300 чел.), а весь полк кн. Барятинского (около тысячи всадников из 2400) был назван «Передовым» - и по своему «чину» шёл впереди[31]. Став главным виновником побед 24 октября и 17 ноября 1655 г. (под Ковной и при Верховичах)[32], князь в «свободное» время забавлялся псовой охотой с борзыми собаками[33] – тем более что поход проходил в окрестностях заповедной Беловежской пущи.

Итак, ертаулы или, в некоторых случаях, Передовой полк вели поиск противника и завязывали бой, «травили» обнаруженного неприятеля. Но даже успешно начатый конный бой в любой момент мог изменить своё течение. В случае неудачи воеводы вводили в бой свежие полки, которые имели цель «отнять» бегущие из боя части – то есть, сбить наступательный напор противника, чтобы ратные люди вышли из боя и оправились. Мы видели, что под Выборгом (1555 г.) эту роль по отношению к опрокинутому ертаулу выполнил Передовой полк; в первый день битвы под Болховом рати кн. Д. И. Шуйского и войск Лжедмитрия II (1608 г.) ту же задачу взял на себя Сторожевой полк кн. И.. С. Куракина, не затронутый общим замешательством. Когда в результате внезапного столкновения с поляками побежал Передовой полк, и при виде этого «стал мятися» Большой, испытанные ратники Куракина «напусти своим полком и их отняли»[34].

С воцарением Михаила Федоровича практика выделения «титульных полков» прекратилась, и войско стали поручать просто главному воеводе с одним или несколькими «товарищами»[35]. Видимо, с этим и следует связать появление особых «отводных отрядов» в составе одной или нескольких конных сотен, которые должны были выделяться перед боем каждый раз особо. Вообще, «отвод» известен в русской военной лексике с XVI столетия. Так, в битве при Молодях 1572 г. видный татарский военачальник Дивей-мурза попал в плен, когда при виде русских сотен «своих татар стал отводити» - то есть, организованно собираться и отступать с ними[36]. При скрытном отходе от Молодей хан оставил «для отводу в болоте крымских тотар три тысячи резвых людей, а велел им травитца»[37] - иными словами, этот отборный лёгкий отряд выполнял роль арьергарда. Когда войско отступало, обороняясь (и даже не соблюдая боевой порядок), это называлось «идти отводом»[38].

Одно из наиболее показательных описаний действий «отвода» в боевой практике эпохи Смуты[39] – бой в июле 1618 г. в 7 верстах от Пафнутьев-Боровского монастыря. Беспорядочно начатая атака полка кн. В. А. Черкасского на литовские таборы чуть было не закончилась его полным разгромом. Воевода не позаботился об элементарных мерах безопасности – полевом укреплении и резерве, при виде чего головы двух смоленских дворянских сотен самовольно укрыли своих людей в лесу в самом начале боя. Литовцы «сели на плечи» дрогнувшим русским всадникам, но отчаянная атака самовольного «отвода» сорвала преследование и обеспечила отход русской конницы. Спасая товарищей, смоляне понесли серьезные потери – около 60 человек[40]. Вообще, такова была обычная участь отводного отряда, который поэтому и составлялся из достаточно надежных подразделений.

В ходе войны 1654 – 67 г.г. в «отвод» естественным образом входила элита «сотенной службы» поместной конницы (Выборная сотня, завоеводчики и т. д.), а в некоторых случаях и сотня «московских чинов» (стольников, жильцов и пр.). В 1660-х г.г. с развитием полков «нового строя» этот список был дополнен сверхкомплектными, «заполковыми начальными людьми» и, в Новгородском разряде, ротами гусарского строя[41]. Все эти роскошные подразделения (особенно на фоне прочей, обнищавшей после Смуты конницы) находились при самом командующем и могли быть брошены им в бой в любой момент – иногда даже с его собственными «дворовыми людьми»[42].

Вместе с тем, численное и качественное развитие пехоты, переход её на «солдатский строй» кардинально изменили построение русского войска. Батальоны («шквандроны») солдат и рейтар, с приказами стрельцов и ротами драгун теперь составляли основу боевого порядка. Имея такой мощную, усиленную артиллерией, хоть и медлительную «кордебаталию» (зачастую по-старинке прикрытую «обозом»), воеводы стали рассматривать её как «отвод» и уже не заботились об отводных отрядах из сотенных людей. Мы совершенно не видим их при атаке ертаула кн. Ю. Н. Барятинского под Шкловым (1654 г.), в боях частей Новгородского полка под Брестом (1655 г.) и Валками (1657 г.)[43]. Однако, опыт сочетания частей «нового строя» и конных сотен показал низкую способность последних к линейному бою, и воеводы стали отводить им роль ертаула и второй линии основного построения (с прежними качествами «отвода»). Первые примеры такой диспозиции показал кн. И. А. Хованский с войсками Новгородского разряда при Гдове (1657 г.) и Полонке (1660 г.). На «граф Магнусовом бою» со шведами он последовательно ввёл в бой ертаул, рейтарские полки, пехоту с пушками и сотнями своего «товарища» кн. Т. И. Щербатова, а сам с прочей сотенной конницей остался позади, «опасаючи помычак на…. государевых ратных людей от немецких людей, чтоб учинить помочь»[44]. Под Полонкой (1660 г.) польский полк Г. Войнилловича, вышедший в тыл войск Хованского, был немедленно контратакован резервами: вначале рейтарской «шквадроной» и несколькими конными сотнями, а затем, если верить участнику рейда Я. Х. Пасеку, частью конницы во главе с самим боярином[45].

Через несколько месяцев после битвы при Полонке с польско-литовской конницей пришлось столкнуться уже воеводе кн. Ю. А. Долгорукову (на р. Басе). Разбирая в письме один из эпизодов боя, царь Алексей Михайлович похвалил своего любимого военачальника за умелое спасение опрокинутых рейтар (полка Г. Тарбеева): «А что отняли их сотни московские твоим стройством, и то добро!».[46] По-видимому, гонец князя Юрия красочно расписал царю контратаку сотен «московских чинов», устроенных во второй линии и пущенных в бой самим боярином. Таким образом, в условиях новых форм боя и перехода к линейной тактике традиционный московский «отвод» стал постепенно превращаться в классический кавалерийский резерв: как для парирования ударов противника (Полонка, Бася), так и для развития успеха (Гдов).

Итак, традиционное построение московской конницы изначально, в XVI в., представляло собой глубоко эшелонированный боевой порядок с неодинаковой численностью и боевой ценностью своих линий. Наиболее ответственные задачи возлагались на передовую часть войска, в связи с чем ертаулы составлялись из отборных всадников, а начальниками ертаульных подразделений и Передового полка назначались наиболее талантливые и бесстрашные дворяне. Это традиционное правило, установленное в эпоху Ивана Грозного, продолжало соблюдаться и в середине XVII в. Но со Смутного времени большинство отборных подразделений «сотенной службы» начинает группироваться в резервном отряде – «отводе», чья роль повышается в связи с изменением тактики. На этом фоне старинные полки русской рати утрачивают последние следы своей «специализации», что выражается в постепенном отказе от их титулов в походном войске.

Управление конницей на поле боя

Основной тактической единицей московской конницы с 1550-х г.г. была сотня. Командиры сотен, сотенные головы, вместе с прочими «головами», составляли слой низшего командного звена. По идее «тысячной реформы» 1550 г., они назначались из числа «выборных дворян» - испомещенных под Москвой членов Государева двора, не имевших высоких думских должностей; впрочем, со временем (особенно после Смуты) сотенными головами стали назначаться и просто опытные дети боярские, не имевшие выборного чина. В рамках конных сотен и воеводских полков с самого начала предписывалась жестокая дисциплина: так, в 1552 г. при подходе к Казани «приказывает Государь всем бояром и воеводам, и головам и детем боярским приказывает во все полкы: без его царьского веления и в полкех без воеводскаго велениа нихто бы не ездил травится к городу, дондеже время приспеет; и завещает Государь сиа великим словом грозным, да не дерзко сотворят дело, дондеже утвердит крепости около града». В дальнейшем летопись не раз отмечает, как во время боя определенных полков «из ыных же полков ни един человек не поехал: не повелено; и вси зряще и дивляхуся царьскому урядству и повелению» [47].

Между тем, в случае неудачного оборота боя стойкость сотенных людей, не связанных строевой дисциплиной, резко падала, и они начинали бежать вопреки приказаниям своих голов, как это случилось под Валками (1657 г.): «Сотенные, государь, многие люди…, забыв страх Божий и твое великого государя крестное целованье, пометав знамена и нас, холопей твоих, и сотенных голов, побежали дуростью своею, а не от побою». На призыв «сорвать» шведский натиск сотенные головы ответили воеводе кн. Щербатову, «что у них под знамены малолюдно, а которые де ратные люди под знамены есть, и тех де неболшое (число), а иные де под знамяна не идут и бьются всяк о себе в отводе… Под лутчим, государь, знаменем осталось человек по пяти, а под ынеми ни одного человека». По показаниям головы Посника Неелова, в его сотне по списку в начале похода было 60 детей боярских (новоторжцев), «а после бою осталось с 15 или немного болши, и в ыных де сотнях после бою потому ж остались немногие люди»[48]. С уверенностью можно сказать, что эти подробности относятся к большинству неудач дворянской конницы.

Управление тысячными конными массами требовало большого разнообразия приёмов. Замысел боя обычно обсуждался воеводами и головами на общем совете, где устанавливали боевой порядок, последовательность действий и условные сигналы. Важность такого совета особенно видна при неудачах: так, причиной поражения при Боровском монастыре (1618 г.) летописец считает то, что «не быша у воевод з головами совету, и приидоша нестройством»[49]. Также и под Валками (1657 г.) совет воевод и голов произошёл перед выступлением против шведов, после чего конница шла наспех всю ночь, и первое время сотни, обнаружив противника, вели бой по собственному разумению и по распоряжениям только второго воеводы Псковского полка. Собрав весь полк, оба воеводы на встрече («помычке») попытались уговориться о новом манёвре: кн. Щербатов «Матвею Шереметеву говорил, чтоб он подался направо к своим сотням, а он де, князь Тимофей, подался налево к рейтаром, и чтоб, де, немецких людей впустить посеред … государевых людей и учинити на них с сторон напуск. И Матвей де поехал направо к сотням, а он, князь Тимофей, поехал налево к рейтаром». Однако, общее наступление шведов сорвало все эти замыслы. В жестоком «свальном» бою воеводы потеряли связь друг с другом, а сотни разных полков, перед лицом шведских эскадронов, не знали, как подать друг другу помощь. Горячий Шереметев возглавил частную контратаку «отвода» из своих завоеводчиков и, смертельно раненый, был взят шведами в плен[50].

Впрочем, картина этого боя показывает и недостаток многих традиционных для московского войска средств связи и передачи команд, что можно связать со «скорым походом» Псковского полка. Для рассылки воеводских приказов служили особые есаулы («ясаулы») из молодых детей боярских, для которых такая служба была из разряда почётных[51]. Местонахождение воеводской ставки было заметно издалека по большому Государеву знамени, высотою более 5 метров[52]; за самим воеводой неотлучно возил личный прапор его человек или незнатный сын боярский, обозначая таким образом воеводские перемещения[53]. При воеводе находились и полковые музыканты (из его личных людей)[54], которые издавали с помощью своих инструментов условные сигналы или громкие ободряющие звуки. Всё это в миниатюре отражало пышное походное и боевое устройство Царского полка во время Государевых ратных походов.

Зрительные сигналы передавались знамёнами разного рода. В первую очередь, знамёна обозначали место нахождения – воеводы и его ставки, либо передвижения сотен. По крайней мере, в XVII в. сотенные знамёна выдавались в воеводские полки особо перед каждым новым походом, а при временном роспуске ратных людей отсылались в столицу и вскоре могли оказаться в совершенно иных полках[55]. Таким образом, в походе принадлежность их была известна только самим воеводам и сотенным головам, и противник без тщательной разведки не мог догаться, какой именно отряд и какой численности они обозначают. Вообще, само выступление в поход без сотенных знамён было немыслимым[56]. При стремительных конных манёврах знамёна помогали ратным людям следовать за своим сотенным головой, что было очень важным в степной войне. Так, С. Герберштейн в 1520-х г.г. писал о татарах: «Среди таким образом (по кругу) наступающих и отступающих соблюдается удивительный порядок. Правда, для этого у них есть опытные в сих делах вожатые (ductores), за которыми они следуют. Но если эти (вожатые) или падут от вражеских стрел, или вдруг от страха ошибутся в соблюдении строя, то всем войском овладевает такое замешательство, что они не в состоянии более вернуться к порядку и стрелять во врага»[57]. Ясно, что такой направляющий должен был отличаться каким-либо видимым знаком (бунчуком или знаменем). В русском и польско-литовском войске знаменосцы должны были неотступно следовать за командиром подразделения – будь то воевода (полковник) или сотенный голова (ротмистр). Что случалось при его ошибке, прекрасно видно из повествования польского наемника Лжедмитрия II Николая Мархоцкого о второй битве у р. Ходынки (25 июля 1609 г.): в один из моментов боя хорунжий передовой гусарской роты повернул в сторону, и колебание гусарского знамени задние отряды посчитали за знак поражения и обратились в бегство[58].

Также в начале похода и непосредственно перед боем военачальники договаривались об условных сигналах – так называемых «ясаках»[59]. В широком смысле под ясаками понимались условные сигналы, подаваемые как звуком, так и визуально (знамёнами или бунчуками)[60], однако в военной практике собственно «ясаками» назывались звуковые сигналы. Первое упоминание о них встречается в летописной статье о походе на ливонский г. Феллин (Вельян) в 1481 г., когда перед выступлением московские воеводы «изъясачились».

При воеводской или царской ставке состоял целый оркестр из разных инструментов, необходимых для отдачи сигналов; кроме того, на исходе XVI в. «большие дворяне» (воеводы или головы) могли возить при седле маленький медный барабан, «ездовой тулумбас»[61], «в который они бьют, отдавая приказание или устремляясь на неприятеля»[62]. Подобный барабан мог называться «бубном»[63]. Особо следует упомянуть «ясачные кличи», по которым воины распознавали своих в пылу боя, либо же служившие отличительным знаком подразделения[64].

Наиболее полный набор музыкальных инструментов для отдачи сигналов состоял при царском стане и включал в себя большой барабан («большой набат»), накры (род литавр)[65], сурны или большие трубы; под западным влиянием к ним прибавились уже собственно литавры[66]. «Роспись ясакам» царского стана (1655 г.) упоминает об особых сигналах, отдаваемых при помощи этих инструментов, для выступления в поход, для тревоги - «всполоха», для сбора сотенных голов к государеву шатру, для выступления очередных сотен для охраны царского выезда и т. п. Естественно, нечто подобное существовало и в каждом походном войске. Известно, например, что главные воеводы титульных полков в первой трети XVII в. «ходили своим набатом», т. е., имели собственный большой набат с соответствующими музыкантами – чего не было у их «товарищей»[67].

Громовой звук этих инструментов предварял и сопровождал общий «напуск» московской конницы. Кроме того, существовал давний обычай «трубы събранной» - особого трубного сигнала для сбора воинства по окончании битвы. Упомянутый в «Сказании о Мамаевом побоище»[68], он сохранялся и в Казанском походе 1552 г.: 30 августа 1552 г. в сражении за Арским полем полки кн. А. Б. Горбатого «Всесилного Бога помощию побили татар вскоре наголову и 15 верст гнаша и биша их. И ста боярин князь Александр Борисович со товарыщи на Киляри-речке и веле трубити и созывати ратных, по всем бо странам разогнашася на многие версты». Собрав ратников, они прошли с ними обратным путем, добивая и забирая в плен рассыпавшихся по лесу «поганых»[69].

Все элементы вышеописанной системы отдачи команд и сигналов начинают упоминаться в отечественных источниках в 1480-х – 1550-х г.г. Основные термины, такие как есаулы и ясаки, а также музыкальные инструменты происходят из Средней Азии, точнее, из боевой и охотничьей практики государств Тимуридов[70]. Для того времени они располагали наиболее развитой системой командования большими массами конницы, и выбор московских военачальников был вполне обоснован. С развитием полков «нового строя» формы управления войсками постепенно уподобляются общеевропейским. В рейтарских и гусарских полках вводится штатная структура западного образца, с должностями адъютантов, для передачи распоряжений полковника, и музыкантов, чьи сигналы оповещали воинов о команде ротмистра. Стройные эскадроны конницы «нового строя» издалека различаются единообразными штандартами по цвету полка[71]. На фоне этих реформ, во второй половине XVII в. большая часть традиционно «московских» форм передачи сигналов постепенно выходит из употребления.

Формы боя

В XVI столетии основными формами боя русской конницы были массовый «лучный бой», «травля» - гарцовка передовых наездников, «напуск» холодным оружием и «съёмный бой» - рукопашная схватка или «сеча великая». Лучный бой начинался во время «травли», стрельбой одиночных молодцов и ертаулов. Нередко травля переходила в бой крупных подразделений, в форме традиционной степной «карусели», когда отряд за отрядом неслись вдоль строя противника, выпуская по нему «тучи» стрел. Впервые такая тактика московской конницы, усиленной служилыми татарами, стала сюрпризом для новгородского войска в битве под Старой Руссой (1456 г.): «Бысть же плетень межь их и суметы снежные велики, и не бе им лзе вместо снятися. Вои же великого князя видевше крепкиа доспехы на новгородцех, и начаша стрелами бити по конем их, кони же их яко възбеснеша, и начаша метатися под ними и с себе збивати их; они же не знающе того бою яко омертвеша, и рукы им ослабеша, копиа же имяху длъга, и не можаху и възнимати их, тако якоже обычай есть ратным, но на землю испущаще их. А конем биющемся под ними, и тако валяхуся под кони свои, не могуще съдръжати их; и сбыстся реченое пророчьское слово над ними, глаголющее: «Ложь конь въ спасение, въ множестве силы своеа не спасется»[72].

В войнах с восточным противником перестрелка могла выливаться в длительный обоюдный конный лучный бой, как например, при подходе к Казани в 1552 г.: «И вылазили на ертаула ис Казани-города многие люди Казанскые, и билися стрелами на обе стороны на многое время»; в конце концов ертаул сошёлся врукопашную («и сразившимся обоим»), но чтобы прогнать татар в крепость, потребовалась помощь детей боярских второго воеводы Передового полка [73]. Мастерство отборных воинов позволяло вести лучный бой даже ночью, как у предварительно «избранного» полка кн. А. М. Курбского с войском ливонского магистра (у Белого Камня в 1560 г.): «С нами, на широком поле, первые предние гуфцы (отряды – Авт.) сражахуся. И пребыла битва аки на полторы годины (полтора часа – Авт.), и не так в нощи возмогла им огненная стрельба, яко наши стрелы ко блистанию огней их». Дождавшись помощи от главных сил, русские всадники произвели общий «напуск»: «Сразишась с ними вручь и сопроша их наши», - после чего началось длительное преследование[74].

Курбский, кроме того, упоминает о практике единовременной стрельбы из луков при начале атаки. Когда татары пошли на прорыв из уже павшей Казани (2 октября 1552 г.), то перейдя по мелководью речку Казанку, «зжидатися начаша на самом брегу, ополчающесь, готови суще ко сражению, с различными броньми (оружием – О. К.), паче же мало не все со стрелами, и уже на тетивах луков стрелы имуще»[75]. Похоже, что здесь он описал практику, хорошо знакомую ему и по собственной службе.

Почти двухвековая эпоха массового «лучного боя» закончилась в Смутное время: в ходе гражданской войны и борьбы с польско-литовскими ратями дворянская конница перевооружилась огнестрельным оружием «дальнего боя» - «езжими пищалями», а после Смоленской войны 1632 – 34 г.г. – и карабинами[76]. В походах середины столетия лишь единичные всадники из новгородских и замосковных «городов» выезжали в поход с саадаками, сохраняя навыки индивидуального лучного боя. Несмотря на возобновление регулярной «береговой службы» этих помещиков в 1620-х – 40-х г.г., главным их противником продолжали считаться западные соседи (прежде всего, Речь Посполитая). Более широко луки продолжали применяться ближе к югу, в «украинных», «польских» и «рязанских городах», которые чаще вступали в соприкосновение с традиционным степным врагом[77]. Смешение вооружения создавало видимую какофонию в прежде единообразной форме «дальнего боя» русских конных сотен. Так, рязанцы сотни И. С. Кондырева в атаке на литовские позиции под Шкловым (1654 г.) «государю … служили, были в напуску и … многих литовских людей на том бою побили до смерти ис пищалей, из луков и саблями посекли», также и костромичи сотни М. О. Сухотина «многих литовских людей до смерти побили ис пищалей и из луков и саблеми рубили» [78].

Бой вооружённых подобным образом сотен подчас уже мало походил на былую «карусель». В битве при Валках (1657 г.) новгородская конница неожиданно столкнулась с готовой к бою линией шведских войск, хорошо прикрытой с флангов. Командовавший передовым полком воевода кн. Т. И. Щербатов, «построя сотни, и с немецкими людми учинили бой стрелбою, а напускать, государь, я, холоп твой, на немецких людей не велел потому, чтоб в помочь пришел… воевода Матфей Шереметев. А немецкие, государь, люди на нас, холопей твоих, не напускали ж, а стояли против нас в справе». По шведским данным, некоторое время русские вели меткую стрельбу «из карабинов и пистолетов», хотя «особенно удачно» применяли и лучный бой[79]. Однако, сотенная конница неизбежно должна была проиграть это противоборство со смешанным строем рейтар и мушкетёров-драгун, которые, при поддержке полковых пушек, вели организованный залповый огонь. Кроме того, многие из дворян не имели оружия «дальнего боя» и, не в силах отвечать адекватным огнём, стали покидать свои знамёна и укрываться в тылу, быть может, в надежде на участие в рукопашной схватке. В конечном итоге, остановка на виду развёрнутой вражеской линии оказалась роковой: едва «немцы» стали обмениваться залпами с русскими рейтарами и отбили стрельбой атаку «сотенных людей», большинство из последних обратилось в бегство «дуростью своею, а не от побою»[80]. Только «шквадрона» рейтарского строя (250 чел.) сохранила строй и отошла в порядке по причине неравенства сил. Анализ итогов этой битвы и подобных схваток со шведскими рейтарами, видимо, и решил окончательно вопрос с целесообразностью перевода военно-служилых корпораций в «рейтарский строй». В «сотенной службе» были оставлены лишь те немногие дворяне, что могли за собственные средства покупать всё необходимое оружие «дальнего» и «ближнего боя» и чья честь, «дородство», гарантировала сохранение строевой дисциплины даже в случае опасности. Отныне атаке русской конницы предшествовал залп из карабинов – по всем правилам западноевропейской тактики того времени[81].

Рукопашный или «съёмный» бой в условиях, когда противник ещё не собирается бежать или не обойдён, представлял для конницы много сложностей как тривиально технических (качество доспехов, оружия, коня), так и морально-психологического плана. Это хорошо видно из описания князем Курбским собственного участия в последнем бою под Казанью, когда конный татарский «полк» ринулся на прорыв из города. «Мы же… тогда удариша на них, хотяще их прервати и устроенные полки их разсторгнути… Правду воистинну глаголю и дарованна духа храбрости, от Бога данна ми, не таю; к тому и коня зело быстра и добра имех. И всех первие вразихся во весь полк он басурманскии, и памятаю то, иже, секущеся, три разы в них конь оперся; и в четвертыи раз зело ранен повалился». Очнувшись, князь обнаружил себя израненным, но всё же живым: «понеже на мне зброика была праотеческая, зело крепка; паче же благодать Христа моего так благоволила, иже ангелом своим заповедал сохранити мя недостоинаго во всех путех». Однако, оказалось, что только у него (полкового воеводы!) хватило духу ворваться в «чело» мощного татарского строя – прочие же соратники, «яже обещались и устремились были со мною вкупе и на них ударити, да погладили возле полка их, не сразився с ними». Они объяснили свой манёвр по-разному: ранением передовых бойцов и страхом при виде густоты и величины татарского строя; обойдя татар, эти всадники предпочли «сечь» и «топтать» задних бойцов вражеского полка. Поистине отчаянную храбрость должен был проявить и брат Курбского, повторивший его подвиг: «И в самое чело их зело быстро, всеми уздами распустя коня, вразився в них, так мужественно, так храбро, иже вере неподобно… аки два крот проехал посреди них, секуще их и обращающе конем посреде их… И тако его уранили, иже по пяти стрел в ногах ему было, кроме иных вран, но живот сохранен был Божиею благодатию, понеже збрую на собе зело крепку имел»[82]. Ясно, что в данном случае крепость доспехов и мощь коня были немаловажными факторами, но решающим стала отвага, унаследованная представителями «княжат ярославских» вместе с древностью знатного рода.

Принципы создания сводных, «выборных» частей московской конницы позволяли собирать воедино бойцов, потенциально наиболее готовых к таким лобовым столкновениям и стойких в рукопашной схватке. В десятнях XVI в. кандидаты в сотенные головы и в «выбор» отличались хорошими доспехами и нередко имели на вооружении копья. Уникальный документ – послужной список Леонтия Плещеева, представителя старомосковской знати (1613 г.), говорит о том, что навыки копейного боя сохранились в отдельных «боярских» родах до Смутного времени. В боях под Тихвинским монастырём 20 - 28 августа Леонтий бился на вылазках в конном строю, причём «убил копьём» двух немцев и одного литвина, – «да под Тихвиною ж Левонтей Плещеев перед воеводы и перед полками с литовскими людми бился на поединках, и на тех поединках убил трех мужиков копьем»[83]. Впрочем, копья эти применялись не для таранного удара, а для фехтования и уколов в конной схватке наряду с другим оружием: как мы видели, князья Курбские прорывали вражеское «чело» без них, с одними саблями. Всё зависело от личных навыков, которые передавались, в основном, от отца сыну, и не влияли на общую тактику конных сотен.

Последнее хорошо подтверждается при помощи анализа десятен конца 1570-х г.г., прежде всего, Коломенской (1577 г.)[84]. В ней вооружённые копьями сосредоточены в основном в начале списков детей боярских, дворовых (17 человек из 56)[85] и городовых (12 из 140)[86]. Замечательно, что копьё – относительно недорогой вид оружия – практически полностью отсутствует у неопытных бойцов: «новиков»[87] и тех, кто был вновь записан в «дальнюю полковую службу» из прежде несостоятельных «осадных» детей боярских (всего около ста чел.). Это несомненное свидетельство строгости окладчиков, которые указывали копья лишь у признанных мастеров этого «боя»: кстати, подобным же образом при разборах 1638 – 49 г.г. «быти с саадаки» в «береговой службе» указывалось лишь тем дворянам, «которые владеют лучною стрелбою»[88].

Более того: сын боярский должен был иметь в своей свите человека, которому мог доверить копьё на время своего участия в общей «травле» (или лучном бою). О том, что «люди с копьём» коломенской десятни, как правило, играли роль именно оруженосцев, недвусмысленно говорят описания типа: «Быти ему на службе на коне, в пансыре, в шеломе, в саадаке, в сабле, да два человека: один на мерине, в пансыре, в шапке железной, в саадаке, в сабле, с конем простым, а другой о двух меринех, с копьём»[89]. В этом и подобных случаях не имеющий доспеха или вооружения «человек с копьём» явно идёт в одном ряду с «человеком с конём простым», а то и совмещает функции первого и второго[90]. Такие оруженосцы известны ещё по данным Серпуховского смотра 1556 г., где Н. Т. Зачесломский имел среди своих людей человека «с его аргамаком и с копьем и з доспехом», а Г. С. Цыплятев – «(ч) в тегиляе, в шапке медяной, с конем простым да с копьем»[91]. Понятно, что масса городовых детей боярских рассматривала своих слуг только в качестве кошевых холопов и в лучшем случае «людей с конем простым», и не могла позволить себе роскоши дополнительного копьеносца. Через два года из ста детей боярских г. Ряжска, выбранных «в государев немецкий поход», копья не было уже ни у одного бойца: ведь большинство ряшан вообще не имело доспехов и холопов[92], представляя собой лёгких лучных стрельцов, выступавших в поход «одвуконь».

Повышенная строгость оценки «копейщиков» в этих двух известных случаях особенно замечательна ввиду направления их «городов» против западного противника. Русские всадники подчёркнуто рассматриваются как бойцы, способные прежде всего к дальним переходам и массированному «лучному бою». Владение копьём оставалось дополнительным элементом единого, принятого ещё в XV столетии образа боя московских всадников, и каких-то оснований для создания отдельных «копейных» подразделений не существовало.[93]

С изменением характера конного боя после Смутного времени знать полностью отказывается от копья и начинает выделяться из массы обедневших помещиков наиболее полным комплексом огнестрельного оружия, представляя на смотрах, помимо карабина, еще пару колесцовых или кремневых «пистолей». Это говорит о новой технике ближнего боя, когда помимо традиционной сабельной рубки дворяне начинают широко прибегать к стрельбе в упор из седельных пистолетов. Это снижало ценность доспехов, и в отличие от польских гусар и «панцирных», даже знатные московские дворяне практически полностью отказываются от защитного вооружения. Об испытанной храбрости их в бою с гордостью говорил посол в Венеции Чемоданов (1657 г.): «А его Государеву полку: стольники, стряпчие, дворяне московские и жильцы, бьются своим обычаем: только у них бою, что под ними аргамаки резвы, да сабли остры; на которое место ни наедут, никакие полки против них не устоят»[94]. Несмотря на отсутствие у «сотенных людей» доспехов и копий, «товарищ» польской панцирной хорунги Я. Х. Пасек признавал, что «московские войска, а особливо эти боярские хорунги, стоя в боевом строю, так страшны, как ни один народ на свете»[95]. Сменив комплекс вооружения «ближнего боя», отборные дворянские части не утратили своей былой боеспособности.

Основные тактические приёмы московской конницы

Конный бой крайне редко выливался в упорную сечу, в которой обе стороны не желали уступать: гораздо чаще его исход решался с помощью определённых манёвров и воинских приёмов. Те, что прочно вошли в практику и применялись с заметным постоянством, можно вполне обоснованно отнести к типичным «стратегемам» (военным хитростям) русской конницы.

Решение о способе действий принималось по данным разведки – «подъездов» и «проезжих станиц». Эти конные разъезды выделялись, как правило, из ертаула или подъезжей сотни. Так, в походе к Валкам в 1657 г. воеводы М. В. Шереметев и кн. Т. И. Щербатов выслали в ертаул сотни Ф. Шаблыкина (псковичи) и Суморокова (новгородские новокрещены), «а из ертаулу… велели им посылать от собя проезжие станицы»[96]. Через год в войске кн. И. И. Лобанова-Ростовского (под Мстиславлем) Подъезжая сотня была составлена из 11 станиц (по одной из каждой дворянской сотни), каждая из которых включала в себя «станишного голову» и 5 рядовых[97].

Исходя из их наблюдений и ранее полученных данных о силах и целях противника, воеводы либо спешили атаковать неприятеля, либо занимали оборонительную позицию. Во встречных боях эта фаза действий была подчас решающей: не сумев разгадать замыслов противника, царские воеводы потерпели крупные поражения под Судьбищами (1555 г.), под Уллой (1564 г.), при обороне Берега в 1571 г., под Валками (1657 г.) и Конотопом (1659 г.). После подобных просчётов требования об осторожности и «крепких подъездах» становились доминирующими в воеводских наказах. Так, назначенный после гибели воеводы М. В. Шереметева под Валками новый командир Псковского полка кн. И. А. Хованский должен был подробно описать царю, по каким причинам он столь смело атаковал шведов «на граф Магнусовом бою» (1657 г.). Придя во Гдов уже поздним вечером, воеводы (кн. Хованский и кн. Т. И. Щербатов) «послали под таборы подъезд и велели розъездить тайным обычаем. И подъезщики нам…, приехав, сказали, что граф Магнус и с енаралы, со всеми немецкими людми, ис табор пошол по сыренской дороге и таборы покинули. И мы… послали за немецкими людми, чтобы доведотца: идет ли, или отшел за крепостми стоять. И подъещики… сказали, что идут немецкие люди к Сыренску, а нигде не стоят»[98]. Тщательная разведка обнаружила замысел шведов уйти от преследования под покровом темноты, после чего воеводы решились атаковать их всеми силами на марше – несмотря на ночные условия.

Вообще, самым желанным результатом разведки была возможность застать противника врасплох, неготовым к бою. Упомянутый Матвей Шереметев впервые отличился при обороне Витебска в 1655 г., когда именно таким образом разбил литовский отряд князя Лукомского. Убедив литовцев в своем намерении дать бой у самого города, он со своими семью сотнями ночью обошел их другой дорогой и внезапно напал с тыла на марше. Численно превосходящий противник был рассеян и загнан на лед Западной Двины, где многие утонули, а весь обоз и множество пленных достались победителям[99]. Кстати, и к Валкам в 1657 г. Матвей устремился «без обозу наспех», получив сведения, что «немецкие люди неболшие стоят не за крепостьми и не в обозе». Его ратники «шли… во всю ночь, чтоб… на немецких людей притти безвестно»[100], - но на сей раз им этого не удалось…

При боевых действиях на южной «украине» воеводы стремились застать татар в тот момент, когда значительная их часть рассеивалась по местности в поисках полона и добычи («воевать землю»). По уверению кн. Курбского, в 1552 г. его соратникам удалось побить до трети всего татарского войска, когда хан бежал из-под Тулы, не собрав «из загонов» своих людей[101]. Через три года боярин И. В. Шереметев оправдывался перед царём за вступление в бой со всем ханским войском при Судьбищах тем, что «спешили за царем (крымским ханом – Авт.) по его наказу государеву, а чаяли его в войне застати: нечто станет воевати и розпустит войну, и воеводам было приходити на суволоку (видимо, на рассеянных татар – Авт.)»[102].

Для завязки боя и уничтожения небольших отрядов противника использовалось притворное бегство ертаула под удар засады. Так, в сентябре 1558 г. головы Борис Колычев со товарыщи были посланы к Голбину, против заставы воинов Рижского архиепископа. Большая часть ратников осталась в укрытии, а сотенный голова Богдан Ржанников «не со многими людми» напал на посад немецкого города. Рижские немцы выехали на бой и погнались за детьми боярскими, «и мчали полком немцы Богдана» до засады. Дождавшись рижан, Колычев «напустил» на них остальные сотни, «и побили многих немец, и гоняли по самой Голбен город». Кроме убитых, противник потерял 34 чел. «лутчих немец» пленными, а с русской стороны погибло трое детей боярских, в том числе и сам Богдан Ржанников[103].

С целью такого же манёвра воеводы иногда отпускали впереди основного войска сразу два отряда – для заманивания и для засады. Об этом прямо говорит Курбский, описывая погоню за черемисами, нападавшими на русские войска под Казанью (1552 г.): «Мы же абие послали в погоню за ними трех ротмистров (сотенных голов – Авт.), а за ними других посылочные полки по устроению, засады ради». Манёвр полностью удался после трёх-четырёх миль погони[104]. Похоже, с этой же целью и кн. И. А. Хованский в 1657 г., приближаясь к шведским позициям за Гдовом, выдвинул вперёд ертаул из 12 сотен, а «перед ними» особо выслал рейтарскую роту Тарбеева (прочие рейтары двух полков двигались следом за ертаулом)[105].

Если воеводы обнаруживали противника на крепких позициях и всё же решались его атаковать, они поручали передовым частям завязывать бой либо до подхода главных сил (с целью их лобовой атаки), либо пока не будет найден путь для обхода «крепостей». Удар с фланга и тыла был одним из типичных воинских приёмов в данный период, однако чаще царские воеводы предпочитали применять его в оборонительном бою, на разведанной местности и заранее условившись о моменте «напуска». Так, при Молодях в 1572 г. во время самого решительного приступа татарского войска к гуляй-городу «боярин князь Михайло Иванович Воротынской обошол с своим Большим полком крымских людей долом, а пушкарем приказал всем из большово наряду, ис пушек и изо всех пищалей стрелять по тотаром. И как выстрелили изо всево наряду, и князь Михаило Воротынской прилез на крымские полки ззади, а из гуляя города князь Дмитрей Хворостинин с немцы вышол. И на том деле убили царево сына да внука царева колгина сына и многих мурз и тотар живых поимали»[106].

Князь Д. М. Пожарский задумал подобный же приём перед битвой с войсками Ходкевича в Лужниках (22 августа 1612 г.), отправив на правый берег Москвы-реки пять дворянских сотен. В решающий момент казаки кн. Д. Т. Трубецкого должны были ударить вместе с этими дворянами по правому флангу Ходкевича. Известная «нелюбовь» этого боярина ко Второму ополчению чуть было не сорвала обходной манёвр, но дворяне из засады ринулись в схватку самовольно, выйдя из временного подчинения Трубецкому и заразив своим примером несколько казачьих станиц[107]. Вообще, нанесение флангового удара было делом рискованным: трудно было согласовать его с главными силами, к тому же, обходной отряд мог сбиться с пути или быть отдельно уничтожен противником.

Восточный характер боя русской конницы накладывал свой отпечаток на её тактику и в открытых лобовых столкновениях с крупными силами противника. В русских документах упорное конное сражение нередко описывалось лаконичной фразой: «многие жестокие напуски» с обеих сторон. При этом, московские отряды, видя упорство неприятеля, легко выходили из рукопашного боя и отступали, либо стремясь расстроить противника притворным бегством, либо давая место для «напуска» других частей. Для иностранцев, начиная с Герберштейна, это было свидетельством нестойкости московских полков: «При первом столкновении они нападают на врага весьма храбро, но долго не выдерживают, как бы придерживаясь правила: «Бегите или побежим мы» [108]. Впрочем, взор опытного воина, такого, как польский наёмник Лжедмитрия II Н. Мархоцкий, различал за таким поведением продуманные и целенаправленные манёвры. Описывая бой с русской конницей и «гуляй-городами» на р. Ходынке (1609 г.), он видит причину неудачи «тушинцев» в невнимании к действиям московских всадников: «…гусарская хоругвь пошла вперёд и направилась прямо на конницу… Москвитяне же, в расчёте на прикрытие из гуляй-города, держались так, что приняли на себя удар копий. Затем пошли и другие хоругви, но они уже ничего не изменили… Московская конница, которую оттеснила первая хоругвь, быстро уходила, и, чтобы не было сумятицы, шла почти рядом с нашими». Благодаря столь спокойному отходу, русские воеводы сумели быстро заметить неожиданную заминку в рядах тушинцев, немедленно перейти в контратаку и не только выручить свои «гуляй-города», но и посечь брошенную конницей польскую пехоту[109].

В открытом поле в качестве опоры боевого порядка русская конница с 1570-х г.г. предпочитала использовать полевые укрепления, заранее занятые пехотой и артиллерией: под их защитой можно было перегруппироваться после неудачных «напусков» или укрыться от существенно превосходящих сил противника – в первую очередь, от татар. Долгое время московские «гуляй-города» использовались только как прикрытие осадной артиллерии при взятии крепостей. Новую жизнь им придал боярин кн. М. И. Воротынский, когда готовился в 1572 г. отразить грандиозный поход крымского хана. В мае предыдущего года неожиданный прорыв основных татарских сил через Оку в 1571 г. вызвал беспорядочное отступление «береговых полков» под прикрытие московских стен и бегство царя к Ярославлю. Не надеясь остановить кочевников на берегу Оки, кн. Воротынский устроил подвижное укрепление, способное и двигаться в нужном направлении, и укрывать за своими стенами всю «береговую рать». Части (щиты) этого «гуляй-города» в мирное время хранились под Москвой или в береговых городах и участвовали в боевых действиях 1572, 1591 г.г. и периода Смуты[110]; известен даже особый «гулёвый воевода», который отвечал за перевозку и установку укрепления и имел собственный отряд конницы для разведки. В конце Ливонской войны хорошо снаряжённый артиллерийскими припасами обоз стал сопровождать царскую рать и на западном направлении[111].

Уже в первом эпизоде его применения царские воеводы во главе с кн. М. И. Воротынским удачно использовали такую воинскую хитрость, как огненная засада: когда обманным бегством противник наводился на «гуляй-город» с пушками и стрельцами. 27 июня 1572 г. ратники Передового полка ударили с тылу на сторожевой полк татарского войска, спешившего к Москве, и «домчали» его до крымского «царева полку». Девлет-Гирей выдвинул 12 тысяч крымских и ногайских татар, которые в свою очередь «Передовой государев полк мчали до Большово полку до гуляя города, а как пробежали гуляй город вправо, и в те поры князь Михайло Иванович Воротынской с товарыщи велели стрелять по татарским полком изо всего наряду. И на том бою многих татар побили»[112]. Не менее удачным оказался подобный маневр и в бою с польскими гусарами и казаками первого Самозванца при Добрыничах (1605 г.): обратившийся в бегство полк Правой руки навел их на обоз, где за возами укрылось несколько тысяч стрельцов с пушками. Внезапный залп из всех орудий и ружей смешал противника и, в конечном итоге, переломил ход битвы[113]. Не исключено, что московские ратники сами научились этому приёму у ливонских немцев во время сражений 1501 - 02 г.г.[114] и у поляков в битве под Оршей (1514 г.); первые опыты его использования против татар встречаются при описании Казанского взятия (1552 г.)[115].

Заранее укрыв конницу в гуляй-городе, воеводы получали ряд преимуществ, совершая вылазки в неожиданных местах и свежими силами. Это позволяло непрерывно тревожить, «травить» неприятеля, а при случае и нанести решительный удар. Так закончилась битва при Верховичах (1655 г.), когда запертый в своём обозе Новгородский полк сделал общую конную вылазку на обступивших позицию литовцев. По отчёту воеводы кн. С. А. Урусова, «и Павел Сапега учинил бой и велел… по нас ис пушек стрелять, и роты их конные почали съезжатца, и пехота их на сотни наступать, и учинился бой. И товарыщ мой, князь Юрья (Барятинский – Авт.), и с полком скочил на гусарскую роту, а я, холоп твой Сенка, с своим полком на роты и на пехоту»[116]. Разгромив основные силы, опору боевого порядка литовцев, дворяне и казаки обратили в бегство и всё остальное войско.

Ещё одним способом усиления боевых порядков и поднятия духа московских ратников было выдвижение в первую боевую линию конных отрядов служилых иноземцев: важная черта русского военного искусства 1570-х – 1630-х г.г. Подобные отряды, каждый из которых сохранял свои традиционные способы боя (и ценился именно за это), начинают регулярно упоминаться в составе русского войска с 1570-х г.г. Первые по времени известия об их боевом применении относятся к «немцам», чьи построенные по-рейтарски эскадроны громили татар уже при Молодях (1572 г.)[117]. С началом Смуты роты служилых немцев неизменно бьются с войсками Самозванцев в первых рядах главной армии – под Новгород-Северским (1604 г.), при Добрыничах (1605 г.), под Болховым и Рахманцевой (1608 г.) и при Клушино (1610 г.)[118]. Литовские роты также известны с 1580-х г.г.[119], но правительство посылало их на Запад, против своих единоплеменников, только в исключительных случаях. Тем не менее, яркий эпизод их удачного применения произошёл «на Ходкеевом бою» в Замоскворечье (1612 г.), когда Козьма Минин с ротой пана Павла Хмелевского и тремя дворянскими сотнями своей атакой предрешил победный исход битвы[120].

Замечательно, что во всех известных случаях иноземцы были подчинены напрямую главнокомандующему армией (занесены в списки Большого полка), однако тот, как правило, направлял эти роты на важнейшие участки боя, вверяя их передовым воеводам (Молоди 1572 г., Добрыничи 1605 г. и т. п.). В полках ротмистры-иноземцы, профессионально командовавшие боем своих отрядов, состояли в ведении «головы» из русских дворян, которые осуществляли связь с воеводами и решали административные вопросы. Эта гибкая система командования позволяла наиболее эффективным образом использовать эти иноземные подразделения в военных действиях.

С переходом на огнестрельное оружие «дальнего боя» и массовым отказом от саадаков испытанная модель рейтарской тактики была вполне обоснованно внедрена в практику всей русской конницы (в ходе поэтапных реформ 1630-х – 50-х г.г.)[121]. Польский копейный образ боя («гусарский строй») отличался непривычным комплектом вооружения, требовал иных традиций индивидуального обучения, роскошных лошадей и в целом не подошёл массам малообеспеченных детей боярских в качестве типовой модели нового ратного строя.

Победа и поражение

Если в ходе конного сражения противник обращался в бегство, то как правило, начиналось его преследование. Однако велось оно с большой осмотрительностью, к чему вынуждало знание татарских обычаев притворного бегства и засад. Например, в 1541 г., когда попытка крымского хана Сагиб-Гирея прорваться за Оку была успешно отражена, и татары поспешно отошли с берега, бояре и воеводы первым делом послали за реку «про царя проведывать» сына боярского Ивана Левина со товарыщи. Получив сведения о направлении отхода крымцев, они «начаша советовати, всеми ли людми за реку полести за царем поити: ино обычай в ратех держит, что всеми людми в погоню не ходят». В итоге, в преследование отправили только ертаульных воевод кн. С. И. Микулинского и кн. В. С. Оболенского-Серебряного, «а с ними многих людей, выбрав изо всех полков, дворовых и городовых»[122]. Пренебрежение этим обычаем в 1659 г. привело к страшной катастрофе московской конницы на р. Сосновке (под Конотопом).

Но даже если в преследование направлялась основная часть русских всадников (как правило, в боях на западном направлении), воеводы не теряли контроль над ними. В случае необходимости их сотни могли собраться и дать новый бой – будь то со свежим отрядом противника или для взятия его укреплённых обозов. Так, в 1655 г. под Ковной, в начале брестского похода, ертаул и части второго воеводы Новгородского полка (кн. Ю. Н. Барятинского) разгромили литовские части полковника Петра Кунборского, а затем, «в том же числе, шот з бою, […] и на дороге сшелся с литовским рохмистром Гибелем, и бой с ним был». Второй отряд неприятеля постигла та же участь, а оба упомянутых вражеских военачальника попали в плен[123]. В январе 1659 г. после победы под Мядзёлами новгородцы кн. И. А. Хованского преследовали литовцев более 30 верст до д. Куренец, где захватили весь их обоз и пушки; в марте того же года, разгромив другое войско литовцев и «воровских» запорожцев под Мстиславлем, конные сотни рати кн. И. И. Лобанова-Ростовского «гоняли неприятеля на тридцати верстах» под началом обоих воевод-«товарищей» главнокомандующего[124]. Вообще, и во второй половине XVII в. дальнее преследование нередко доверялось младшим воеводам, тогда как старший оставался на месте битвы с пехотой и «обозом»[125].

В случае же неудачного оборота конной схватки дети боярские, как правило, рассеивались по пересеченной местности, по оврагам и перелескам, где и ждали дальнейшего развития событий. Только немногие знатные воины собирались у Государева знамени и пробивались «отводною рукою» в укрепление к пехоте. Вообще, практика съезжаться в обоз в случае неудачи или опасности полевого столкновения появилась не сразу, а скорее как следствие нескольких боевых эпизодов второй половины XVI в. Герберштейн не наблюдает каких-либо укреплений русского воинского стана, и в 1559 г. русские войска в Ливонии понесли большие потери от внезапного нападения немцев, поскольку «стояли воеводы оплошно, подъещиков и сторожей у них не было, зашли их немцы всех на станех» [126].

В 1555 г. при начале столкновения с крымским войском при Судьбищах вьючные «коши» (обозы) рати И. В. Шереметева были просто укрыты в дубраве и буераке. На второй день битвы, уже после разгрома русской конницы (4 июля), воеводы А. Д. Басманов и С. Г. Сидоров «наехали в дуброве коши своих полков и велели тут бити в набаты и в сурну играти»; на звуки всполошного «ясака» туда собрались как пешие люди с пищалями (стрельцы и путивльские казаки), так и многие «разогнанные» с поля битвы дети боярские и боярские люди[127]. Общими усилиями эти ратники «осеклись» - сделали засеку в этой дубраве, и до вечера лучным и «огненным» боем отразили три приступа ханских янычар и татар, усиленных артиллерией. Узнав о подходе рати самого царя Ивана Грозного, крымский хан оставил дальнейшие попытки штурма и бежал в степь «невозвратным путём», избегая преследования.

Под Кесью (1578 г.) русской рати кн. И. Ф. Мстиславского пришлось сражаться с объединенными литовско-ливонско-шведскими войсками, опираясь на свой осадный лагерь. По словам поляков, в жестокой схватке русская конница была опрокинута, причём наименее стойкими оказались многочисленые отряды служилых татар. И всё же бой завершился без решительного успеха противника, потому что с наступлением темноты «воеводы стали задерживать бегущих и собирать их в лагере, увещевая во имя давнишней славы народа, во имя верности своим князьям (видимо, царю и царевичам – Авт.), лучше подвергнуться крайней опасности и гибели, чем покинуть лагерь и военные снаряды, вверенные их мужеству Государем». Однако, на сей раз положение представилось ратникам слишком безнадёжным (вспомогательного войска не существовало), и они предпочли оставить лагерь и бежать под покровом темноты: лишь воеводы, лично ответственные за «государеву казну», остались у пушек и припасов и попали в плен[128]. Отметим, что в обоих случаях главные полковые воеводы покидали поле боя вместе со своими разбитыми полками.

Положение это стало изменяться только в эпоху Смуты, когда к беглецам, не съехавшимся после неудачной схватки в свой «обоз» или «острожек», стали применяться репрессивные меры. В разрядном делопроизводстве существовала практика составлять «послужные списки» - именные списки ратных людей (по сотням), в которые заносились сведения об их роли в каждом бою. В 1606 – 12 г.г. эти сведения заключались в конкретных данных о ранениях, потерях лошадей и числе убитых и взятых в плен «мужиков» (воинов противника), а также в общей характеристике «Государю служил и бился явственно»[129]. Однако, в походе 1614 г. (бои под Бронницким острогом со шведами) при кн. Д. Т. Трубецком появляется дополнительная фраза «в напуске и в отводе был»[130], что напоминает традиционные «ести» и «неты» смотренных списков. Пояснить эти слова может дело о битве под Валками (1657 г.), когда следователь, окольничий кн. И. И. Лобанов-Ростовский, поимённо выявлял, кто из ратных людей «по списку на бою и в одводе ж были» - имея в виду личный состав Псковского полка, собравшийся в обозе с воеводой «за Валкским полем»[131]. Предполагалось, что те 1300 ратников, что не смогли доказать своё участие «в отводе», в первую очередь подлежат наказанию.

Практическое исполнение этого правила впервые встречается в описании битвы войск кн. Д. М. Пожарского с полком А. Лисовского под Орлом (1615 г.). Вначале русскому ертаулу удалось настичь и неожиданно, на рассвете, атаковать «лисовчиков». Однако, когда бой затянулся, подходящие сотни стали обращаться в бегство, и только мужество князя Дмитрия спасло русское войско от разгрома. Даже когда второй воевода и дьяк с большей частью конницы покинули поле боя, он, «видя свое неизможение, одернушася телегами и сидеша в обозе». Шестьсот ратников удачно отбились от жестоких приступов двухтысячного полка польских волонтёров. С наступлением темноты беглецы стали возвращаться в обоз: «Тем же беглецом чиниша ту наказание»[132].

Несмотря на угрозу наказания, в войнах XVII в. решение, ехать ли под защиту «обоза» или пехотного «отводного отряда», по-прежнему принималось дворянами по своему разумению. Как правило, неукоснительно этого правила придерживались лишь самые знатные из них, «помнящие страх Божий и Государево крестное целование»: в первую очередь, сами воеводы и сотенные головы. Прочие прорывались к обозу лишь при расчёте найти более надёжное укрытие, чем в обычном бегстве. Между тем, в войнах 1630-х – 60-х г.г. численность и боевые качества русской пехоты, а вместе с тем и её роль на поле боя неуклонно повышались; тактическое мастерство позволяло солдатам и стрельцам не только держать крепкую оборону, но и прорывать боевые порядки противника и уходить с поля боя в условиях господства вражеской конницы (Дрожи-поле 1655 г., Конотоп 1659 г., Полонка 1660 г., Кушликовы горы 1661 г. и Витебск 1664 г.). Организация этого пехотного «отвода» в тылу своей конницы в войнах 1650-х – 60-х г.г. стала обязательной заботой для всех полковых воевод, вне зависимости от того, ожидали ли они противника при своём обозе или «скорым обычаем» отрывались с конницей на расстояние дневного перехода (как при Валках (1657 г.) или Мядзёлах (1659 г.)[133]). Наличие за спиной надлежащим образом устроенного «обоза» должно было благотворно влиять на моральное состояние русской конницы перед битвой.

ВыводыГлавный общий вывод данной работы – очередное опровержение старого мнения отечественной историографии о том, что русское поместное войско представляло собой массу малобоеспособных дворян и слуг, побеждавших в поле лишь за счёт численного превосходства. Напротив, «сотенная конница» - это сугубо профессиональная рать, и в основе её успехов лежала опора на отборные, элитные подразделения, постоянное совершенствование снаряжения и тактики и освоение всех новейших боевых приёмов – будь то в области полкового устройства и управления боем, или в формах применения различных видов оружия.

Стремительность преобразований и необходимость сохранения служебных традиций вызывали две противоположные тенденции в развитии тактики. С одной стороны, закреплённые в росписях походной рати номенклатуры полков и воеводских чинов неуклонно воспроизводились при каждом новом походе (особенно Государевом), что создаёт иллюзию неизменности тактического устройства на протяжении столетий. Порядок «росписи сотен», способы командования передовыми частями и создания отборных подразделений (особенно ертаулов) также традиционно повторялись из года в год. Вместе с тем, развитие пехоты, инженерно-артиллерийского дела, создание полков «нового строя», изменение состояния и образа действий самой «сотенной конницы» постоянно отражались и на её тактической структуре, и на месте в боевых порядках всей армии. Старые термины приспосабливались к новым условиям, приобретали новое значение и смысловые оттенки. Выявив внутреннее единство «сотенной организации» и основных тактических приёмов московской конницы, настоящий обзор позволяет приступить к детальному исследованию её тактики в более узкие временные отрезки.

Отдельного внимания заслуживает военная терминология, отразившаяся в разрядной документации и нарративе. Изучение таких понятий, как «отвод» и «отводить», «покрыляне», «травля» и «травиться», «напуск» и «напускать», «отнять» и «отымка» и т. п. позволит лучше понимать источники и принесёт много нового в изучение боевой практики русского войска.

Следует остановиться и на вопросе о «монгольском влиянии» на развитие русского военного искусства. По данным и письменных, и археологических источников, татарский, степной способ конного боя, вместе с соответствующим комплексом вооружения, был централизованно принят в войсках великого князя Всея Руси уже в период фактического освобождения от ордынской зависимости и окончательного развала Золотой Орды (во второй пол. XV в.). Такая «ориентализация» московской конницы была проведена с целью наиболее эффективной борьбы с грабительскими набегами крымских, казанских и прочих татар. Впоследствии поиск оптимальных форм командования большими массами конницы в стремительных степных сражениях привёл к заимствованию способов передачи сигналов и элементов тактического устройства из практики тимуридских армий того времени. Наконец, решительное наступление в Поволжье и на Крым, в форме легитимной борьбы за наследство Золотой Орды, отразилось на «чине Государева похода» русской рати, приведя его во внешнее соответствие с некоторыми монгольскими нормами устройства «царского войска».

Таким образом, выбор для полкового устройства, форм командования и способов боя татарских и, шире, восточных образцов был сделан русскими на основе собственных военно-стратегических потребностей, без всякого намёка на диктат какого-то могущественного сюзерена. По сути своей московское войско сохраняло существенные отличия от степной монгольской конницы. Там боевая тактика являлась развитием навыков степной конной охоты, в ходе которой регулярно отрабатывалось взаимодействие родовых объединений кочевников. На Руси же азиатское тактическое искусство превратилось в форму «ратного боя», который дети боярские, землевладельцы, изучали и осваивали в ходе регулярной службы на Берегу. Вместе с тем, принятый стандарт вооружения всадника «дальней службы» был недостижим для основной массы кочевников, угрожавших русским землям, поскольку у них отсутствовала для этого материальная база.

В эпоху Смуты произошло освоение лёгкого огнестрельного оружия, пригодного к конному бою, что привело поначалу к изменению норм снаряжения и тактики по типу польской лёгкой конницы («панцырных козаков») и османской кавалерии. В первой половине XVII столетия это перевооружение произошло в рамках традиционной «сотенной службы», не затронув принципов полковой организации и форм командования боем. Именно в таком виде русская конница прошла Смоленскую войну (1632 – 34 г.г.) и первый этап войны с Речью Посполитой (1654 – 67 г.г.) и встретила русско-шведскую войну 1656 – 58 г.г. Столкновение со шведами, имевшими новейшую армию европейского типа, и собственный опыт боевого применения рейтарских частей стали причинами решительного реформирования полкового устройства русской конницы. По окончании активных боевых действий 1654 – 58 г.г. большая часть помещиков была зачислена в состав полков «рейтарского строя» и стала кропотливо осваивать тактические приёмы западноевропейской кавалерии своего времени.

Отказ от «монгольского» способа боя был сделан русской конницей столь же организованно и быстро, как и обращение к нему в середине XV в., и продиктован он был изменениями военно-стратегической ситуации. Во всех случаях решительной реформе предшествовал длительный период знакомства с будущей образцовой практикой боя (200 лет существования Руси в рамках Золотой орды и 90 лет содержания на царской службе рейтарских отрядов). Всё это – показатель высочайшего профессионализма служилых людей Русского государства, способных достаточно быстро осваивать новое вооружение и тактику. Косная масса временного ополчения землевладельцев, коими до сих принято представлять русских конных ратников XV – XVII вв., вряд ли была способна к таким реформам.

Курбатов О. А.


[1] Работа выполнена в рамках исследовательского проекта РГНФ № 06-01-00251а.

[2] Замечательно, что польско-литовские публицисты, от Михалона Литвина до князя Курбского, беспощадно бичевали отсутствие такой доктрины у соседней Руси Литвы (Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян / Пер. В.И. Матузовой. Отв. ред. А.Л. Хорошкевич. М., 1994. С. 93; Сочинения князя Курбского. Т. 1 // Русская историческая библиотека. СПб., 1914. Т. XXXI. Стб. 239 - 245).

[3] Анхимюк Ю. В. Полоцкий поход 1563 г. в частных разрядных книгах // Русский дипломатарий. М., 2004. Вып. 10. С. 167.

[4] РГАДА. Ф. 210. Столбцы Московского стола. № 374. Л. 18 (отписка кн. Хованского царю Алексею Михайловичу).

[5] Так, в 1552 г. под Тулой в ходе полуторачасового боя полкам Ивана Грозного удалось побить таких «загонщиков», брошенных ханом на произвол судьбы (по уверению летописи, до трети всего татарского войска) (Сочинения князя Курбского. Т. 1… Стб. 176).

[6] Наиболее полные данные о численности русской рати в 1560-е – 1600-е г.г. см.: Записная книга Полоцкого похода 1562/63 года / публ. К. В. Баранова // Русский дипломатарий. М., 2004. Вып. 10. С. 119 – 154; Буганов В. И. Документы о сражении при Молодях в 1572 г. // Исторический архив. 1959. № 4. С. 166 – 183; Боярские списки последней четверти XVI-го – начала XVII-го вв. и роспись русского войска 1604 г. М., 1979. Ч. 2. С. 4 – 93. Автор исходит из положения, что в численном составе служилых «городов» указаны все «полковые люди» - как дети боярские, так и их боевые холопы.

[7] Памятники русского права. М., 1956. Вып. 4. С. 582 - 584.

[8] Сотенное расписание рати боярина кн. И. П. Шуйского в походе изо Пскова на Юрьев Ливонский в 1558 г. (сост. по: Разрядная книга 1475 – 1605 г.г. М., 1981. Т. II. Ч. I. С. 28 – 30).

[9] «Береговая рать» кн. М. И. Воротынского (сост. по: Буганов В. И. Документы о сражении при Молодях в 1572 г… (в подсчет не входят дети боярские «из украинных мест»)).

[10] Рать боярина кн. Ф. И. Мстиславского в походе против Самозванца (сост. по: Боярские списки последней четверти XVI-го – начала XVII-го вв. и роспись русского войска 1604 г… Ч. 2. С. 27 – 93).

[11] В первой половине XVI в. походная рать насчитывала подчас десятки воевод разного ранга, под началом которых состояло от нескольких десятков до нескольких сотен бойцов. В Казанском походе 1552 г. царь Иван Грозный упорядочил систему боевого управления, разделив все полки на сотни по 100 чел. (Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 13. С. 199).

[12] Один из ранних примеров такого образования подробно описан в Разрядной книге Ливонского похода 1577 г. (Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о касимовских царях и царевичах. СПб., 1864. Ч.2. С. 50-53).

[13] При этом князь различает ертаул и собственно «Передовыи полк, которыи ходит у них за яртаулом» (Сочинения князя Курбского. Т. 1… Стб. 181, 182).

[14] Подробнее данные по их составу см.: Курбатов О. А. Из истории военных реформ в России во 2-й половине XVII века. Реорганизация конницы на материалах Новгородского разряда 1650-х – 1660-х г.г.: Диссертация канд. ист. наук. М., 2003. С. 63 – 70.

[15] Цит. по: Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича // Московия и Европа. М., 2000. С. 115.

[16] ПСРЛ. Т. 13. С. 296.

[17] Сочинения князя Курбского. Т. 1… Стб. 248.

[18] Библия сиречь книги Ветхаго и Новаго Завета по языку словенску: Фототипическое переиздание текста с издания 1581 г. / под. набл. И. В. Дергачевой. М. – Л., 1988. Л. 89 об. (Второзаконие 20, 8-9).

[19] Это видно, например, из летописной повести об отражении похода крымского хана Сагиб-гирея в 1541 г. или на подходе к Казани в 1552 г. (ПСРЛ. Т. 13. С. 109).

[20] Впервые этот «чин» упоминается во время Второго Государева похода Ивана Грозного на Казань в декабре 1549 г. (Разрядная книга 1475 – 1605 г.г. Т. I. Ч. II. С. 363 – 367; ПСРЛ. Т. 13. С. 159, 160).

[21] Из записки о Царском дворе, составленной для королевича Владислава Жигимонтовича трон в 1610 г. (Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. СПб., 1841. Т. 2. Стб. 426). Почти такой же порядок соблюдался в Полоцком походе 1563 г. (Записная книга Полоцкого похода 1562/63 года… С. 134, 135).

[22] ПСРЛ. М., 1978. Т. 34. С. 225.

[23] Генрих Штаден. Записки немца опричника/ Сост. и комм. С.Ю. Шокарева. М., 2002. С. 70.

[24] Народное движение в России в эпоху Смуты начала XVII века, 1601 – 1608: Сб. документов. М., 2003. С. 191.

[25] ПСРЛ. Т. 13. С. 264.

[26] ПСРЛ. Т. 13. С. 304.

[27] Генрих Штаден. Записки немца опричника… С. 36.

[28] ПСРЛ. Т. 13. С. 289.

[29] РГАДА. Ф. 210. Столбцы Московского стола. № 255. Ч. II.

[30] Bobiatynski K. Od Smolenska do Wilna: Wojna Rzeczypospolitej z Moskwa 1654 – 1655. Zabrze, 2004. S. 205.

[31] Подсчёт проведён на основе послужных списков Новгородского полка (РГАДА. Ф. 210. Столбцы Новгородского стола. № 113); см. также: .: Курбатов О. А. Из истории военных реформ в России... С. 232 – 234.

[32] Подробнее о походе см.: Курбатов О. А. «Чудо архангела Михаила». Документы похода Новгородского полка на Брест и битвы при Верховичах 17 ноября 1655 г. // Исторический архив. 2005. № 3. С. 168 – 190.

[33] Записки отделения русской и славянской археологии императорского Русского археологического общества. СПб., 1861. Т. 2. С. 663 – 665.

[34] ПСРЛ. Т. 14. Ч. 1. С. 79.

[35] Скорее всего, это был связано с сильным сокращением численности Государева двора; исключение составил незначительный по численности Украинный разряд (см.: Книги разрядные, по официальным оных спискам… СПб., 1853. Т. 1).

[36] ПСРЛ. М., 1978. Т. 34. С. 225.

[37] Буганов В. И. Документы о сражении при Молодях в 1572 г… С. 180.

[38] РГАДА. Ф. 210. Столбцы Приказного стола. № 340. Л. 247, 249.

[39] Сам термин «отвод» в даном случае не употребляется, но летописец применил выражение: «И те сотни отняли многих людей», а действие это и означало главную задачу отвода.

[40] Полное собрание русских летописей. М., 1965. Т. 14. Ч. 1. С. 143.

[41] Курбатов О. А. Из истории военных реформ в России… С. 66 – 70, 170, 171, 210; РГАДА. Ф. 210. Столбцы Московского стола. № 374. Л. 478 – 492.

[42] Акты Московского государства, изданные Императорской Академией Наук. Т. 3 (1660-1664 г.г.). СПб. 1901. С. 205 (№ 220).

[43] Курбатов О. А. «Чудо архангела Михаила». Документы похода Новгородского полка на Брест и битвы при Верховичах 17 ноября 1655 г. // Исторический архив. 2005. № 3. С. 176; Курбатов О. А. Русско-шведская война 1656-58 г.г.: проблемы критики военно-исторических источников // Россия и Швеция в средневековье и новое время: архивное и музейное наследие. М, 2002. С. 150 – 166; РГАДА. Ф. 210. Столбцы Приказного стола. № 340. Л. 246 – 249; Столбцы Московского стола. № 255. Ст. 2.

[44] Сборник Московского архива Министерства Юстиции. СПб., 1914. Т. VI. С. 340, 341.

[45] Pasek J. Ch. Pamietniki Jana Chryzostoma z Goslawic Paska / Opr. J. Czubek. Lwow, [1929]. S. 94-101.

[46] Записки отделения русской и славянской археологии… Т. 2. С. 763.

[47] ПСРЛ. Т. 13. С. 203, 204, 208.

[48] РГАДА. Ф. 210. Столбцы Приказного стола. № 340. Л. 188, 194, 245.

[49] ПСРЛ. Т. 14. Ч. 1. С. 143.

[50] Курбатов О. А. Русско-шведская война 1656-58 г.г.: проблемы критики военно-исторических источников… С. 150 – 166; РГАДА. Ф. 210. Столбцы Приказного стола. № 340. Л. 244, 245.

[51] Впервые есаулы в русском войске упоминаются в разрядах 2-го государева похода Ивана Грозного на Казань (Разрядная книга 1475 – 1605 г.г. М., 1977. Т. I. Ч. II. С. 379, 380).

[52] Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. 1656 – 1671. М., 2006. С. 231; Сторона полотнища воеводских знамён имела размер от двух до шести метров (Яковлев Л. Древности Российского государства. Доп. к III отделению. Ч. II: Подробная опись старинных русских знамен. М., 1865. С. 14 - 30); такие знамёна устанавливались и с трудом перевозились двумя-тремя и более людьми (Маржерет Ж. Россия начала XVII в.: Записки капитана Маржерета / под ред. В. И. Буганова. М., 1982. С. 174).

[53] Николаев Н. Г. Исторический очерк о регалиях и знаках отличия русской армии. СПб., 1898. Т. 1. С. 38; Акты Московского государства. СПб., 1890. Т. 1. С. 268, 269.

[54] К примеру, в битве под Брестом (1655 г.) погибли «боярина и воеводы князя Семена Ондреевича Урусова два человека, трубачей Федор Яковлев сын Шарапов, Фрол Савельев сын Стрелников» (РГАДА. Ф. 210. Опись 21. № 1880. Л. 6 об.).

[55] Акты Московского государства. СПб., 1894. Т. 2. С. 580, 581, 621, 622.

[56] В 1634 г., получив государево денежное жалованье, ратные люди полка кн. Ф. С. Куракина били челом об отсутствии у их новосформированных сотен сотеннных знамён – после чего знамёна были немедленно высланы их Москвы (Акты Московского государства. Т. 1. С. 568, 569); аналогичные требования послали полковые воеводы из Полоцка в 1657 г. (Акты Московского государства. Т. 2. С. 578).

[57] Герберштейн С. Записки о Московии/ Пер. с нем. А.И. Малеина и А.В. Назаренко. Вступ. Ст. А.Л. Хорошкевич. Под ред. В.Л. Янина. М., 1988. С. 168.

[58] Мархоцкий Н. История московской войны. М., 2000. С. 52, 53.

[59] Кроме более известного перевода, как «дань» (с татарского языка), слово jasak в чагатайском (староузбекском) языке имеет значение «уложение, постановление»: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 томах. Изд. 2-е. М., 1987. Т. 4 (Т - Ящур). С. 564.

[60] Сочинения князя Курбского… Стб. 185.

[61] В имуществе дворянина Михаила Татищева, убитого в Новгороде по обвинению в измене в 1608 г., среди седельных принадлежностей перечисляется «тулумбас ездовой наведен красками, цена полтина» (Опись и продажа с публичного торга оставшегося имения по убиении народом обвиненного в измене Михайлы Татищева 116 году // Временник Общества истории и древностей Российских. М., 1850. Кн. 8. С. 12).

[62] Флетчер Дж. О государстве русском. СПб., 1906. С. 68.

[63] Историческое описание одежды и вооружения российских войск. СПб., 1899. Т. I. С. 62, 63, 95.

[64] Например, в конце XVII в. свой «ясак» был у каждого московского стрелецкого полка (Летин С. XVII столетие. Стрелец // Империя истории. № 2(2). СПб., 2002. С. 17).

[65] Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 томах. Изд. 2-е. М., 1987. Т. 3 (Муз – Сят). С. 40.

[66] Акты Московского государства. Т. 2. С. 422, 423.; ср.: Флетчер Дж. Указ. соч. С. 69.

[67] Историческое описание одежды и вооружения российских войск. СПб., 1899. Т. I. С. 98.

[68] Памятники Куликовского цикла. СПб., 1998. С. 182.

[69] ПСРЛ. Т. 13. С. 209.

[70] Рабинович М. Г. Музыкальные инструменты в войске Древней Руси и народные музыкальные инструменты // Советская этнография. М., 1946. № 4/1946. С. 158 – 160; Сороколетов Ф. П. История военной лексики в русском языке. Л., 1970. С. 139, 193, 254, 255.

[71] Малов А. В. Знамёна полков нового строя // Цейхгауз: военно-исторический журнал. М., 2001. № 3/2001 (15), С. 6 - 10; № 4/2001 (16). С. 2 – 7.

[72] ПСРЛ. Т. 8. СПб., 1859. С. 146.

[73] ПСРЛ. Т. 13. С. 205.

[74] Сочинения князя Курбского… Стб. 249.

[75] Сочинения князя Курбского… Стб. 201.

[76] Курбатов О. А. «Оружность» русской конницы 1630-х – начала 1650-х г.г.// Цейхгауз: Военно-исторический журнал. М., 2006. № 23. С. 2 – 4.

[77] В частности, это видно по послужным спискам ливенцев, защищавших свой город 18 августа 1633 г. (РГАДА. Ф. 210. Столбцы Московского стола. № 208. Л. 227 - 313).

[78] РГАДА. Ф. 210. Столбцы Московского стола. № 255. Ч. II. Л. 31, 96.

[79] Барсуков А. Род Шереметевых. СПб., 1884. Кн. 4. С. 343.

[80] Курбатов О. А. Русско-шведская война 1656-58 г.г.: проблемы критики… С. 150 – 166; РГАДА. Ф. 210. Столбцы Приказного стола. № 340. Л. 244.

[81] Курбатов О. А. Морально-психологические аспекты тактики русской конницы в середине XVII века… С. 200 – 204.

[82] Сочинения князя Курбского… Стб. 202 - 204.

[83] РГАДА. Ф. 210. Столбцы Поместного стола. № 1. Л. 268 – 270. Об участии Л. Плещеева в событиях Смуты см: Курбатов О. А. Тихвинское осадное сидение 1613 года. М., 2006; Лукичев М. П. Документы о национально-освободительной борьбе в России в 1612-1613 г.г. // Лукичев М. П. Боярские книги XVII века: Труды по истории и источниковедению. М., 2004. С. 213.

[84] Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции. М., 1891. Кн. 8. Отдел III. С. 1. – 41.

[85] В числе дворовых детей боярских посчитаны служилые новики «дворового чина» (то есть, ещё невёрстанные дворяне, уже побывавшие на службе в полках).

[86] Там же. С. 2 – 31 (№№ записей: 1, 2, 5-7, 10, 11, 16, 20, 21, 23 – 26, 46-49, 51, 52, 60, 74, 75, 79, 81, 82, 187, 190, 207).

[87] Исключение составили двое новиков дворового чина, которые уже служили полковую службу от двух до десяти лет, и один дворовый новик, выезжавший на службу только один раз на «Берег» - но он принадлежал к знатному роду Колтовских (№№ 187, 190, 207).

[88] Курбатов О. А. «Оружность» русской конницы 1630-х – начала 1650-х г.г.// Цейхгауз: Военно-исторический журнал. М., 2006. № 23. С. 2 – 4; Записные книги Московского стола (1636 – 1663 г.г.) // Русская историческая библиотека. СПб., 1888. Т. 10. С. 437.

[89] Описание документов и бумаг… Кн. 8. Отд. III. С. 28, 29 (у служилых дворовых новиков К. М. Беклемишева (№ 187) и А. И. Дубенского (№ 190)).

[90] Дополнительными аргументами в пользу того, что под копьём в десятне в большинстве случаев понималось оружие именно сына боярского, а не его холопа, служат: 1. во всех описанных свитах копьём вооружён либо сам сын боярский, либо его человек (или два-три), а не оба одновременно; 2. «люди с копьём» зачастую не имеют доспеха, что снижает их способность к ближнему бою; 3. «человек с копьём» - принадлежность свиты только знатного сына боярского, причём у представителей одного рода бывают варианты: так, из Колтовских, Михаил Игнатьев и Михаил Иванов появились на смотре сами с копьями, а их братья и чей-то сын (Василий Игнатьев, Пётр Иванов и Семён Михайлов) передали свои копья людям (№№ 1, 16, 20, 25, 207) – то же самое и у братьев Гориных (№№ 2, 7).

[91] Антонов А. В. «Боярская книга» 1556/57 года // Русский дипломатарий. М., 2004. Вып. 10. С. 86, 100.

[92] Описание документов и бумаг… Кн. 8. Отд. III. С. 219 – 233.

[93] Подобным же образом в польско-литовских войсках шляхтичи снаряжались в конную службу не по родам оружия, как на Западе, а по привычному способу боя, перенятому у разных народов («по-гусарски», «по-пятигорски», «по-казацки»). В частности, литовские русины снаряжались на профессиональную службу в коронной «оброне поточной» в-основном по-казацки (с кольчатым панцырем, луком, саблей и рогатиной) (Plewczynski M. Rusini litewscy w armii koronnej w latach 1501-1569 // Przeglad wschodni. T. III, z. 3 (11), 1994. Warszawa, 1995. S. 374 - 377). В том же ряду можно говорить и об особом «московском» способе боя XVI в.

[94] Цит. по: Зотов P.M. Военная история Российского государства. СПБ., 1839. Ч. 1. С.189.

[95] В повествовании о битве на р. Басе (1660 г.): Pasek J. Ch. Pamietniki Jana Chryzostoma z Goslawic Paska / Opr. J. Czubek. Lwow, [1929]. S. 107.

[96] Курбатов О. А. Русско-шведская война 1656-58 г.г.: проблемы критики… С. 158.

[97] РГАДА. Ф. 210. Смотренные списки. № 24. Л. 7 – 61 об.

[98] Сборник Московского архива Министерства Юстиции. СПб., 1914. Т. VI. С. 340.

[99] Барсуков А.П. Род Шереметевых. СПб., 1884. Кн. 4. С. 135 – 138.

[100] Курбатов О. А. Русско-шведская война 1656-58 г.г.: проблемы критики… С. 157.

[101] Сочинения князя Курбского. Т. 1… Стб. 176

[102] ПСРЛ. Т. 13. С. 257.

[103] ПСРЛ. Т. 13. С. 311.

[104] Сочинения князя Курбского. Т. 1… Стб. 191.

[105] Сборник Московского архива Министерства Юстиции. СПб., 1914. Т. VI. С. 340, 341.

[106] Буганов В. И. Документы о сражении при Молодях в 1572 г… С. 180.

[107] ПСРЛ. Т. 14. Ч. 1. С. 124, 125.

[108] Герберштейн. С. Указ. соч. С. 114.

[109] Мархоцкий Н. История московской войны. М., 2000. С. 52, 53.

[110] Временник Ивана Тимофеева. М., 1951. С. 37 – 40, 202 – 204.

[111] Флетчер Дж. О государстве русском. СПб., 1906. С. 66, 69; Н. Мархоцкий в своих записках различает московский «обоз» под Болховым и на Ходынке (1608 г.) и собственно «гуляй-город» во 2-й битве на Ходынке (1609 г.) (Мархоцкий Н. Указ. соч. С. 35, 36, 42, 52, 53).

[112] Буганов В. И. Документы о сражении при Молодях в 1572 г… С. 180.

[113] О начале войн и Смут в Московии / Исаак Масса, Петр Петрей. М., 1997. С. 76.

[114] Базилевич К.В. Внешняя политика Русского централизованного государства (вторая половина XV века). М., 1952. С. 425, 442 – 444.

[115] ПСРЛ. Т. 13. С. 212.

[116] Курбатов О. А. «Чудо архангела Михаила». Документы похода Новгородского полка на Брест и битвы при Верховичах 17 ноября 1655 г. // Исторический архив. 2005. № 3. С. 176.

[117] Курбатов О. А. Роль служилых «немцев» в реорганизации русской конницы в середине XVII века // Иноземцы в России в XV – XVII веках: Сборник материалов конференций 2002 – 2004 г.г. М., 2006. С. 18 – 22.

[118] О начале войн и Смут в Московии / Исаак Масса, Петр Петрей. М., 1997. С. 75 – 77, 337; Сказания современников о Димитории самозванце. Изд. 3-е. СПб., 1859. Ч. 1. С. 39, 40, 94 – 96; Pamietniki Maskiewiczów / opr. Alojzy Sajkowski. Wroclaw 1961. S. 129.

[119] Роты выезжих литовских людей Т. Севрютцкого и М. Мизина в Коломне летом 1582 г. (Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII века: Сборник документов / Сост. А. В. Антонов, К. В. Баранов. М., 1997. Т. I . С. 75, 76 (№ 98).).

[120] ПСРЛ. Т. 14. Ч. 1. С. 126.

[121] Курбатов О. А. Из истории военных реформ в России во 2-й половине XVII века. Реорганизация конницы на материалах Новгородского разряда 1650-х – 1660-х г.г.: Диссертация канд. ист. наук. М., 2003; Он же. «Оружность» русской конницы 1630-х – начала 1650-х г.г.// Цейхгауз: Военно-исторический журнал. М., 2006. № 23. С. 2 – 4.

[122] ПСРЛ. Т. 13. С. 109.

[123] Курбатов О. А. «Чудо архангела Михаила». Документы похода Новгородского полка на Брест и битвы при Верховичах 17 ноября 1655 г. // Исторический архив. 2005. № 3. С. 183.

[124] Дополнение к III тому Дворцовых разрядов… СПб., 1854. С. 174; РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Московского стола. № 292. Л 12 – 14; Столбцы Новгородского стола. № 209. Л. 506 – 509.

[125] Как, к примеру, после победы при Верховичах (1655 г.) (Курбатов О. А. «Чудо архангела Михаила». С. 178).

[126] Летописец русский (Московская летопись). М., 1895. С. 129.

[127] По утверждению Никоновской летописи, собралось 5 – 6 тысяч чел., а по данным Курбского – несколько более двух тысяч ратников (ПСРЛ. Т. 13. С. 257; Сочинения князя Курбского. Т. 1… Стб. 224).

[128] Гейденштейн Р. Рейнгольда Гейденштейна записки о Московской войне (1578 – 1582) СПб., 1889. С. 35 -37.

[129] Как альтернатива, в более поздних списках известна менее почётная характеристика «был на бою».

[130] Четвертчики Смутного времени (1604 - 1617): Материалы, собр… Л. М. Сухотиным. М., 1912. С. 214, 228, 232 – 234, 238.

[131] РГАДА. Ф. 210. Столбцы Париказного стола. № 340. Л. 247, 253.

[132] ПСРЛ. Т. 14. Ч. 1. С. 136.

[133] Курбатов О. А. Морально-психологические аспекты тактики русской конницы в середине XVII века… С. ; РГАДА. Ф. 210. Столбцы Приказного стола. № 340. Л. 246 – 249.

0

Яндекс.Метрика