Sidebar

28
Чт, янв

Возвращение Туроверова

Статьи

«Опять в степи вдыхаю запах дыма...»

У курносоватого Николая Туроверова на фотографиях волосы аккуратно зачёсаны назад, мягкие интеллигентские черты при округлом лице соединяются с высоким лбом, в спокойном выражении глаз не видно воинственного настроя. На плакатного могутного казака с выбивающимся из-под фуражки чубом, горбатым носом и с пикой наперевес он не похож. Хотя коренные обитатели Дона и вообще мало походят на свои картинные и литературные пародии. Много среди этнических казаков худощавых людей тонкой кости,  нередок в их лицах кавказский, тюркский и калмыцкий налёт, но весьма часто можно видеть  славянский тип без восточных примесей - светловолосый и голубоглазый.  Дело, разумеется, не в физиономических признаках, а в том, какой за ними стоит человек. Туроверов представляет сложившийся на Дону перед революцией тип южнорусского мальчика-идеалиста из гимназистов, реалистов, выпускников сельскохозяйственной школы, кадет, а то и семинаристов. Этот типаж мало замечен литературой. Встречается у донских авторов Фёдора Крюкова и Романа Кумова, умерших в гражданскую войну, нет-нет да мелькнёт в «Тихом Доне», скажем, в образе автономиста Изварина. У современного автора Юрия Сухарева в его увлекательном обширном очерке «Дорога на хутор Акимовский» подобный типаж подробно прослежен на примере судеб сыновей атамана станицы Кременской есаула Михаила Антонова. Казачьих автономистов-сепаратистов, к слову говоря, среди образованных донских юношей революционной поры было немного –они не отделяли себя от русских.

Был такой, снискавший печальную известность, кубанский казак Павел Горгулов, совершивший акт политического терроризма -  убивший в 1932 году в Париже своего тёзку, президента Франции Поля Думера. Горгулов перед гильотинированием выкрикивал на суде, что он совершил убийство, чтобы привлечь внимание равнодушной западной публики к страданиям заброшенных на чужбину русских людей. По каким бы причинам этот странный парень ни совершил свою людоедскую выходку,  русским эмигрантам от этого легче не стало.  Корнет Дмитриев, выпрыгивая из окна и оставляя предсмертную записку «Умираю за Францию», искупал перед французами горгуловский грех. Европейские судьи объясняли психопатический характер Горгулова его русской национальностью, а парижские обыватели по новой (после Наполеоновских войн, когда казаки входили в Париж) стали пугать маленьких детей страшилками про восточных варваров. Но Горгулов страдал не национальным, а идейным помешательством, которое выявилось в его диковинно-диких и запутанных стихах, хотя он тоже учился - на врача и имел за границей медицинскую практику. Хорошо, что кроме Горгулова были такие, как Туроверов, явивший собой наиболее привлекательное выражение молодого и просвещённого поколения молодых казаков, втянутых в гражданскую войну.  

Николай Туроверов (1899 -1972) родился в юрту Старочеркасской станицы области Войска Донского; он потомственный казак из старшинского рода, дворянин (в послужных списках про таких обычно писали: «казак из дворян»). В свои молодые годы, с декабря 1917-го, он воевал в отряде полковника Василия Чернецова и потом в Донской армии в чине хорунжего, а в Белой, у Врангеля, был повышен до подъесаула.  Его называют «певцом казачества». С этим легко согласиться – он воплотил в стихах проникновенный образ собрата по изгнанию: ты такой ли, как и прежде, богомольный/ В чужедальней басурманской стороне…

Его казак-изгнанник  весело и вольно дышит, дружит с подобными себе бедняками, раздаривает им всё вплоть до нательного креста и рубашки, пирует и влюбляется. Разорительный, разбойный, – без обиняков замечает про своего героя поэт, и тут же даёт существенное уточнение: но при этом нераздельный и целомудренно скупой.Здесь, я подозреваю, автор имел в виду и самого себя.

Он очень сдержан в творчестве – не позволяет себе ничего лишнего, случайного, непродуманного, и не зря, предваряя документальную ленту о нём, Никита Михалков говорит, что у поэта нет ни одной придуманной, фальшивой ноты - ни одной, усиливает голос режиссёр...

Казака всегда можно узнать по тому, как он относится к Разину, которого в официальной России не любят. Поэт написал про «алую кровь Разина», противополагая её пугачёвской - «чёрной».  Так считают казаки, для которых соплеменник и Пугачёв тоже (прямые потомки Пугачёва казаки Дураковы – так их переименовала Екатерина II - в рядах Донской армии отважно сражались с большевиками за историческую Россию). С сочувствием отзывался поэт на восстание другого героя Дона - атамана Кондратия Булавина.  Казачьи предпочтения в Туроверове ясно сказывались, и подавал он свой голос из стана казаков-повстанцев, выступивших против созданной Лениным и Троцким Красной армии, потерпевших от этой армии поражение и ушедших за рубеж. Стихи Туроверова при этом не пораженческие. На парче его повстанческого знамени - лики всех Богородиц.

«Это не только краевая, но и настоящая общерусская лирика», — писал о стихах Туроверова другой поэт-эмигрант Юрий Терапиано. Стихи Туроверова положительно оценивали такие разные критики, как Владислав Ходасевич и Георгий Адамович.

Туроверов отдавал себе отчёт в том, что в советской России для казаков вряд ли оставлено место (так и было до 1936 года), а чтобы казачье имя не забылось, он занимался культурно-просветительской и общественной деятельностью, собирая и сохраняя за рубежом воинские реликвии и участвуя в издании журналов и альманахов казачьей тематики.  Прожив в России недолго, он сильно ностальгировал. С осени 1919 года не видел Дона и степей (почти незнакомый Дон, говорил он), но его поэзия состоит из опознанных в детстве и юности примет родной земли, ими и питается. Эти приметы складываются в зримый образ оставленной родины.

Туроверов более всего известен по стихотворению «Уходили мы из Крыма...», которое не раз обыгрывалось на сцене и в кинематографе. Есть у него и целая поэма «Новочеркасск», посвящённая отступлению, героическому сопротивлению и последующему окончательному уходу белых за границы России. Но куда меньше обращают внимание на другой, не менее, а даже более важный пласт его поэзии – на то, что он грезил Доном, всегда мечтал вернуться на свою возлюбленную Итаку, как Одиссей, и тосковал о родине, как Данте о Флоренции. Но как было вернуться? Те казаки, которые возвращались в двадцатые и тридцатые годы, преимущественно попадали в лагеря.

Я знаю, не будет иначе,

Всему свой черёд и пора.

Не вскрикнет никто, не заплачет,

Когда постучусь у двора.

Чужая на выгоне хата,

Бурьян на упавшем плетне,

Да отблеск степного заката,

Застывший в убогом окне.

И скажет негромко и сухо,

Что здесь мне нельзя ночевать,

В лохмотьях босая старуха,

Меня не узнавшая мать.

(1930-е гг.)

Возврат к хате на выгоне, к упавшему плетню, к убогому окну или к куреню над оврагом в других стихах (у него много точек возвращения, их осязательная зрительная точность – одно из достоинств его лиры) для воевавших против красных казаков до конца пятидесятых годов был очень опасен, хотя Советы и провозглашали амнистию.  Для врангелевского офицера и видного культурного деятеля эмиграции Туроверова возврат и практически был не осуществим, совсем не возможен. В пятидесятые-шестидесятые годы некоторые казаки-эмигранты приезжали в Россию как туристы, но в основном те, кто оказались после войны в соцстранах, в  Болгарии или в Чехословакии. Туроверова среди них не было. Возвращение у Туроверова происходило под властью воспоминаний.

Возвращениена родину образует сквозное содержание поэзии Туроверова, я бы сказал, её миф. Почему я употребляю это слово, если у Туроверова, как говорит Михалков, нет  фальшивых и выдуманных нот. Но другого слова я не подобрал и использую слово «миф» не как синоним сказки. Ведь миф в религии и поэзии не сказка, а то, что рассказывает нам о невидимых обычным глазом событиях, происходивших и происходящих в параллельном мире. Миф отсылает нас к метафизической действительности и являет собой наиболее сгущённый из её символов,  превосходя и объединяя все прочие символы и метафоры такого рода.   Именно поэт даёт имена богам. Именно поэты и являются создателями мифов. Поэзия вырастала из религиозного сознания, и она питается им вплоть до нынешних дней. Положим, теперь поэты не всегда заняты тем, что именует сферу божественного, но на подлинность их поэзии нам указывает наличие у них мифопоэтического содержания.

Стихи Туроверова устремлены к сверхдействительности возвращения.  Он на самом деле видит мать, которой нет на свете (родители Туроверова бесследно сгинули).  Босая и в лохмотьях, она не узнаёт сына и отказывает ему в ночлеге. Реального возвращения не получается. Но пусть не получается - поэтическое возвращение не обманывало, а спасало Туроверова. Оно помогало ему сохранить чувство единства личности и единства пути. Не потому ли, что он сумел не заблудиться в своих скитаниях и не сворачивал с пути возвращения, на него не так давило чувство потери собственного Я посреди мрака европейской ночи, как на Владислава Ходасевича, или, как у Георгия Иванова, распад атома - внутреннего ядра. Среди эмигрантских поэтов Туроверова отличает цельность творческой личности.  На Монпарнасе, где проводили много времени молодые русские поэты-эмигранты, он, по воспоминаниям Романа Гуля, появлялся редко.  Владимир Варшавский всё же причисляет его к «парижской школе»,  но, кажется, чисто формально. У Туроверова нет внутреннего надлома, так или иначе коснувшегося большинства русских парижан, писавших стихи. Повторяющиеся на протяжении всего творческого пути поэта мотивы восстания, знамени, даже гибели у Туроверова исходят именно из его непоколебимой внутренней цельности. Это поэзия неуклонно плывущего к своей цели, неудержимо стремящего к возвращению домой человека. Он возвращается на родину даже тогда, когда ему суждено там погибнуть.

Я снова скроюсь в буераки,/ В какой-нибудь бирючий кут,/ И там меня в неравной драке/ Опять мучительно убьют.

...

Последняя книга Туроверова вышла в Париже в 1965 году и носит название по тому, что в ней напечатано, - самое простое: «Стихи». Туроверову  в это время было 66 лет,  не за горами был уход из жизни. Автор опубликовал здесь избранные стихотворения прошлых лет, а нас более всего будут интересовать его опыты периода Второй Мировой войны. 

В девяностые годы происходило, во многом благодаря уже упомянутому  Михалкову, возвращение наследия Туроверова на родину: были выпущены книги, созданы  фильмы и радиопередачи. Один из пропагандистов поэта Виктор Леонидов пишет, что «войну Туроверов провел в оккупированном немцами Париже, но у него и в мыслях не было присоединиться к тем казакам, что решили: Гитлер поможет им снова обрести Родину, сокрушив власть коммунистов».  Для такого утверждения у биографа, должно быть, имеются документированные подтверждения. Но по стихам не так всё однозначно.

В период войны Туроверов жил в Париже, перед тем покинув ряды Французского Иностранного легиона, - он воевал в Северной Африке против бунтовавших во французских колониях племён. В 1942 году он выпустил очередной стихотворный сборник – стало быть, и в период немецкой оккупации Франции у него оставалась возможность литературной работы.  О его участии в движении французского сопротивления я сведениями не располагаю.

В последней книге Туроверова воспроизводится написанное в конце тридцатых годов одно из  выразительных возвращенческих стихотворений.

Не дано никакого мне срока,

Вообще, ничего не дано,

Порыжела от зноя толока,

Одиноко я еду давно;

Здравствуй, горькая радость возврата,

Возвращённая мне, наконец,

Эта степь, эта дикая мята,

Задурманивший сердце чабрец, -

Здравствуй,грусть опоздавших наследий,

Недалёкий, последний мой стан,

На закатной тускнеющей меди

Одинокий, высокий курган!

Почему автор снимает здесь посвящение атаману П.Н. Краснову, с которым прежде печатал это стихотворение?  Думаю, он не хотел лишних ассоциаций, ведь  Краснов и другие белые генералы, пошедшие на союз с Гитлером, были в советской России осуждены и казнены через повешение (они нереабилитированы). Следует ли из этого, что Туроверов вообще никак не соприкасался с теми соплеменниками, которые в 1945 году вместе с их последним атаманом генералом Гельмутом фон Паннвицем были выданы Англией на съедение Советам в австрийском Лиенце? Престарелого Краснова он знал лично, и вряд ли вообще не имел никаких дел с его довольно многочисленными сторонниками – поэт был общественником и, следовательно, широко общался с единоплеменниками. Соприкосновение, конечно, было, но кое-что он мог скрывать даже от близких людей.

Вот эти строки Туроверова вызывают у меня неожиданно крамольные мысли. 

Не всё, не всё проходит в жизни мимо.

Окончилась беспечная пора.

Опять в степи вдыхаю запах дыма,

Ночуя у случайного костра.

Не в сновиденьях, нет — теперь воочью,

В родном краю курганов и ветров,

Наедине с моей осенней ночью

Я всё принял и я на всё готов.

Но голос прошлого на родине невнятен,

Родимый край от многого отвык,

И собеседнику обидно непонятен

Мой слишком русский, правильный язык.

Чужой, чужой — почти что иностранец,

Мечтающий о благостном конце,

И от костра пылающий румянец

Не возвратит румянца на лице.

Снова власть воспоминаний? Так ведь дана ситуация реального возвращения. Туроверов вновь в родной степи: вдыхает запах дыма, ночует у костра... Он однозначно говорит:  не в сновиденьях, нет — теперь воочью. Неужели миф способен до такой степени подмять под себя неутешительную реальность, что она вовсе испаряется и исчезает?  Можно ли допустить, что в жизни Туроверова было такое, чего мы не знаем и никогда не узнаем: он возвращался в родные степи в конце сорок первого или в сорок втором году. Стихи не исключают такой вариант. В Туроверове, при всей его интеллигентности, оставалась авантюрная жилка; как испытанный в боях воин и военнослужащий Иностранного легиона он был рисковым и закалённым человеком. Наверное, он мог, при сильном желании и по знакомству, потаённо осуществить возвращение на практике, - присоединившись каким-либо образом к знакомым казакам, в период Второй Мировой войны приходившим на Дон и Кубань вместе с немецкими частями, или как-то иначе, частным порядком. А казаков приходило в Советскую Россию немало - на оккупированной немцами территории юга России по некоторым подсчётам издавалось до 30-ти газет и листков казачьей тематики, кто-то же их издавал. Но среди тех литераторов, кто ездил «в полоненные русские города издавать газеты и просвещать "освобожденный" народ», как об этом пишет эмигрантский автор Дон-Аминадо, имени Туроверова не отмечено. И если бы ему предложили прицепить на казачий мундир опознавательные знаки частей вермахта,  он бы такого мундира ни за что не надел. Видеть на родине чужаков он не желал. В стихах военных лет он прямо высказывается об этом: Но помогать я никого чужого/ Не позову в разрушенный курень...

И всё же есть загадочные строки – в смысле неясности того положения, откуда наблюдает мир автор, в это время долженствующий проживать в Париже или где-то поблизости. Куда ни посмотришь — всё наше./ На мельницу едет казак./И весело крыльями машет/ Ему за станицей ветряк.(1941 г.)

Отношение настоящего поэта к действительности религиозно - он связывает видимый и невидимый миры.   Мы имеем дело с мифопоэтическим сознанием, с поэзией,  создающей мифы, и должны допускать, что власть мифа над сознанием поэта способна опередить (или предугадать) чаемое. Туроверов словно бы на самом деле переносится на родину и при этом как бы отшатывается от соблазна или внушения, строго говорит: Пощады нет тому, кто для забавы/ Иль мести собирается туда,/ Где призрак возрождающейся славы/ Потребует и крови и труда,/ Потребует любви, самозабвенья/ Для родины и смерти для врага; /Не для прогулки, не для наслажденья/ Нас ждут к себе родные берега.

И ласковый европейский плен сменяется у него на холодный сумрак Европы. Поэта явно кто-то соблазнял, но он выдержал, устоял, не  свернул с пути возвращения на такую родину, каковую ведет к всемирной лире,/Сквозь кровь, сквозь муки и гроба,/ Ее чудеснейшая в мире/ Неповторимая судьба.

К исходу военных лет  у него заметно усиливается мотив примирения с Россией, торящей себе новый путь. Он смотрел не назад, а вперёд, желал, вместе с  русскими и казачьими братьями, строить на родине новый мир. И он в действительности  в эти годы присутствует на родине. Это хорошо видно по написанному в 1944 году стихотворению «Товарищ».

Перегорит костёр и перетлеет,

Земле нужна холодная зола.

Уже никто напомнить не посмеет

О страшных днях бессмысленного зла.

Нет, не мученьями, страданьями и кровью,

Утратою горчайшей из утрат:

Мы расплатились братскою любовью

С тобой, мой незнакомый брат.

С тобой, мой враг, под кличкою «товарищ»,

Встречались мы, наверное, не раз.

Меня Господь спасал среди пожарищ,

Да и тебя Господь не там ли спас?

Обоих нас блюла рука Господня,

Когда, почуяв смертную тоску,

Я, весь в крови, ронял свои поводья,

А ты, в крови, склонялся на луку.

Тогда с тобой мы что-то проглядели,

Смотри, чтоб нам опять не проглядеть:

Не для того ль мы оба уцелели,

Чтоб вместе за отчизну умереть?

После войны он не приезжал в Россию, как осевший в Чехии другой хороший казачий поэт-эмигрант  клетский казак Николай Келин, который посещал СССР, ездил на Дон, дважды встречался с Михаилом Шолоховым. Туроверов продолжал трудиться в парижском банке, комплектовать казачий музей. Стихов у него стало меньше, но он писал  высокохудожественную историческую прозу. После завершения войны он с новой силой и с новой надеждой взирает в родную запредельную даль, туда, где ищет примиренья с небом растревоженная бурей степь.

Он завещал похоронить себя в степи поближе к Дону, к старому Черкасску, на уцелевшей целине, в походной форме родного Атаманского полка. И это его желание надо непременно исполнить, потому что он великий патриот своей земли и нет в его стихах ни злобы, ни обиды, а есть всепрощение и примирение.

Ужели у края могилы

Познаю в предсмертной тиши

Всю немощь растраченной силы,

Холодную праздность души?

Ужели у самого гроба,

Расплатою прожитых дней,

Мне будет унылая злоба

На этих живущих людей,

На краткое счастье земное,

На это, когда-то мое,

Веселое и молодое,

Чужое теперь, бытие?

О, нет! И в последние годы

Развею кощунственный страх

Пред вечным сияньем природы,

Меня обращающей в Прах.

...

С годами Туроверов стал на Дону знаковой фигурой. Ему установлены мемориальные доски в Каменске и в Старочеркасске. Найдено подходящее место для могилы, готовой принять его прах. Некоторое время назад в Ростовской области всё было готово к тому, чтобы с кладбища Сент-Женевьев-де Буа, где покоится тело поэта, его гроб был перенесён в донские степи. Но воспротивились внучатые племянницы, две молодые парижанки. Всплыло какое-то наследственное дело и якобы обнаружились некие сложные то ли внутрисемейные, то ли денежные обстоятельства. Теперь эти парижские особы судятся. Пусть же самый справедливый в мире французский суд решит, наконец, дело в пользу поэта, так стремившегося вернуться на свою родину.

Тогда его миф о возвращении и станет осязаемой реальностью.

Олег Мраморнов

декабрь 2017 года

Москва

Олег Мраморнов – историк литературы, переводчик, поэт.

0