Sidebar

12
Вт, нояб

«Нам тут на реке Аграхани жить не тесно...»

Статьи

Д.В.Сень

Из истории начального этапа освоения донским казачеством Северного Кавказа в конце XVII в. - начале XVIII в.

Впервые опубликовано в альманахе «Кавказский сборник» №5\37 М., 2009.

Слова эти, обращенные к донским казакам, содержались в «прелестном пись­ме», написанном на Северо-Восточном Кавказе в начале 1690-х г.г. донскими ка­заками, адресованном... донским же казакам. Как такое могло случиться и ка­кие события привели донцов к решению покинуть Дон, после чего многие боль­ше туда никогда не вернутся?.. Истоки драмы - во второй половине XVII в. -переломном этапе в истории донского казачества.

Крестное целование (присяга), данное донцами в 1671 г. московскому государю наносило мощный удар по тем правам Войска Донского, которые были обретены казаками в тяжелейшей борьбе за выживание в Поле. Несмотря на сохранение Войском внутренней автономии, как считают некоторые ученые, оно все же было включено в состав Российского государства1, которое, конечно, не собиралось отказываться от дальнейшего упрочения своих позиций в землях «казачьего присуда».

Отмечу, что при первых Романовых казаки упорно отказывать целовать крест, апеллируя к практике времен «как зачался Дон казачьими головами». Интересно, как они мотивировали свой отказ присягать A.M. Романову в 1645 г.: ««Казаки-де не могут заставить по-христиански» присягать донцов, среди которых имеется много нехристиан и большинство которых родилось от басурманок»2. Если даже мотивацию отказа признать проявлением лукавства со стороны казаков, то, во-первых, нельзя отрицать наличия тогда большой политической самостоятельности Войска Донского, проявления здесь идеологии казачьего эгоцентризма и, во-вторых, присутствия в казачьей среде представителей иных «народов» и религий, о чем ярко высказался Г.Котошихин: «А люди они породою москвичи и иных городов, и новокрещенные татаровя, и запорожские казаки, и поляки, и ляхи... и крестьяне... И дана им на Дону жить воля своя..., а ежели б им воли своей не было, и они б на Дону служить и послушны быть не учали...»3.

По мнению автора, говорить о том, что господство славянского элемента в составе донского казачества неизбежно определяло характер его отношений с Россией и тем более - его «внешнеполитическую» деятельность - весьма проблематично. Достаточно спорно утверждение о том, что, едва зародившись на южном пограничье, казаки, как особая этнокультурная общность, «сразу же стала трансформироваться в особое сословие Московского государства»4. Более гибко подошел к решению этой проблемы Н.И.Никитин, который пишет о вынужденной порой мотивации со стороны казаков в развитии отношений с Московским государством5. Очевидно, что донское казачество представляло собой уже во второй половине XVII в. тип коллективного homo novus, идентичность которого определялась, по всей видимости, не общностью «московского происхождения» или даже принадлежностью к православию, а принадлежностью к войсковому братству. Неудивительно поэтому, что способы, с помощью которых члены этого братства стремятся разделять и отделять социальное пространство, порой существенно отличались от «метропольных образцов».

Учитывая историографическое значение самых разных точек зрения, представляется возможным заострить внимание сразу на нескольких сюжетах из предметной области казаковедения: 1) казачество не есть порождение исключительно российской истории; 2) нельзя говорить об однотипности развития казачьих сообществ, признав, впрочем, неизбежность превращения всех их в служилых людей государства (но не только России)] 3) историю казачества неправомочно рассматривать исключительно в контексте «огосударствления» окраин России, без изучения происхождения, социальной структуры самого казачества, анализа его психологии; 4) в развитии процесса покорения казачества царизму следует признать значительную долю прагматизма казачьих лидеров, рассчитывавших на получение политических и материальных выгод от этого; 5) признавая определяюще славянский характер источников формирования донского, терского казачества (прежде всего речь идет о событиях XVI-XVII вв.), надо признать, что сам по себе данный вывод мало что значит в объяснении любых, по сути, «казачьих» событий из области региональной истории, включая аспект международных отношений.

Предлагаемая статья развивает ряд положений автора, выдвинутых им при изучении масштабной научной проблемы - «Казачество Дона и Северо-Западного Кавказа в отношениях с мусульманскими государствами Причерноморья»6. Ее новизна определяется тем, что впервые (конечно, в самых общих чертах) актуализирован системный подход по изучению групп донского казачества, история которых самых тесным образом оказалась связана с восточной и западной частями Кавказа, шире - Причерноморья. При этом в центре внимания автора -социальный опыт казаков, их социальные сети, шире - то социальное пространство, которое формируется в определяющей части под влиянием субъективных факторов (ментальные карты и пр.). Изучение этого социального пространства -одна из насущных задач казаковедения, причем приоритет, скорее всего, будет принадлежать здесь не региональному подходу (когда Поле, а затем - земля Донская, «неизбежно» рассматриваются в поле тяготения к истории Московского государства), а подходу ситуационному. Из этого будет следовать отказ от концентрации на одном лишь акторе исторического процесса, от понимания истории казачества как «пьесы для двух актеров» и, главное - фокус исследовательского внимания «смещается с акторов как таковых именно на процесс их взаимодействия и выявление логики (в том числе субъективной логики) их поведения и реакций на обстоятельства и действия других акторов»7.

О каких именно акторах может идти речь? Прежде всего о различных стратах насельников Дона и самого донского казачества, в т. ч. (по Баррету8) - кочевниках, паломниках, мигрантах, разбойниках, контрабандистах, новообращенных верующих, перебежчиках и т. д. В продолжение этого ряда добавлю - изучению необходимо подвергнуть изгоев и метисов, например, «ахреян» и «тум» (в последнем случае - потомков смешанных браков). А.И. Миллер совершенно прав, когда пишет, что, следуя именно логике ситуационного подхода, историку будет легче освободиться от вольной или невольной самоидентификации со «своим» актором, с его «правдой», причем чаще всего в роли этого «главного» актора оказывается именно Россия (точнее, ее государственные институты), история русского народа, якобы породившего казачество. По аналогии с мыслью, например, В.В. Дегоева (рассуждающего о назревшей необходимости - на примере анализа Кавказской войны - изучать не только «ключевые» фигуры в истории, а сами события - не только как выражение социально-экономических процессов9), полагаю, что одна из задач исследователей освоения казаками Кавказа - постижение мотивационных оснований в действиях казаков, переживших трагедию расставания с родными для себя на Дону людьми. Какие эмоции, должно быть, сопровождали написание письма одним из кубанских (ханских) казаков на Дон в начале XVIII в.: «Государыне моей прелюбезной матушке Федосе Семионовне, сын твой Илья благословения твоего матерняя прошу и поклоняюсь до лица земли. Да сестрице моей Пелагее Левонтевне поклон и великое челобитье. Да братцу моему Федору Левоньевичу поклон и великое челобитье, как вас Господь Бог милостию своею охраняет...»10. И, конечно, необходимо обращение ученых к изучению адаптационных практик донских казаков на Кавказе в процессах определения ими своей демографической, экологической перспективы11.

В целом разработка казаковедческого направления, обозначенного выше, представляется методологически важным по нескольким обстоятельствам:

- выводит исследователей на понимание особенностей управления обеими континентальными империями (Россией и Турцией) своими пограничными территориями, где канон был тесно связан с практиками импровизации. В целом подобное изучение имеет самое прямое отношение к полемике вокруг определения возможностей для сравнения континентальных империй; имевшие, «несмотря на наличие разных типов границ... общие экологические и культурные особенности, которые сформировались в процессе создания империй в начале Нового времени и продолжали развиваться до их распада...»12;

- способствует изучению казачества как сообщества (нередко - фронтирно-го сообщества или сообществ), противостоящего (ценностно не воспринимающего) факта/фактора продвижения линейных границ государства, установления de jure установленных демаркационных линий, иных характеристик линейной границы. В реальности, пишет А.Рибер, «пограничные линии... склонны быть скорее пористыми, нежели непроницаемыми», пересекаемыми самыми различными группами13. Отсюда протекают дополнительные основания для ликвидации жесткой дихотомии по изучению казачества в парадигме - «слуги государевы/бунтари-разрушители»;

- развивает содержательную дискуссионность тезиса о возможности сравнения уровня статусности в казачьей среде русского царя и турецкого султана; при этом, кажется, сама постановка проблемы - о поисках казаками иных, нежели царско-императорская Россия, векторов притяжения (персонифицированная, быть может, в лице мусульманских государей), логически проистекает из многообразия невоенных форм сотрудничества донских, запорожских, кубанских (Кубанское ханское казачье войско) казаков с Гиреями и Османами;

- формирует эмпирическую основу для изучения вопроса об актуализации поисков/смены казаками идентичности(-ей) (совокупности статусов), связанной с изменившимися жизненными обстоятельствами - которые, собственно говоря, и содержат в себе стимулы к смене идентичности. На примере ряда казачьих сообществ XVIII в. можно великолепно проиллюстрировать мысль известного ученого Ф. Барта о том, что, меняя идентичность (например, по основаниям подданства) «человек может, делая ровно то же самое, получить гораздо более высокий результат, измеряемый по иной, становящейся в этом случае релевантной шкале»14.

Можно констатировать, что и Гирей, и Османы идут в конце XVII в. на сближение с самыми различными казачьими сообществами, что, вероятно, нельзя объяснить одной лишь унификаторской политикой российского царизма в отношении казачьих войск15. Представляется, что данную проблему невозможно рассмотреть вне контекста международных отношений, когда, например, после Карловицкого мира с Габсбургами 1699 г. изменилась пограничная политика Османской империи. Тогда «состоялся переход от прежней экспансии, освященной джихадом, к оборонительной стратегии, элементами которой стало строительство пограничных крепостей, переговорные процессы и четко установленные границы»16. Кроме того, ученые отмечает изменившееся отношение к этой «новой» («слабой») стамбульской политике периферийных элит Османской империи, все чаше бросающих вызов центральной власти. Эта особенность - наступившая «слабость» сюзерена - не могла ускользнуть от многочисленных акторов тогдашнего исторического процесса - в числе прочих недовольство политикой Стамбула выказывают региональные элиты, которые в течение всего XVIII в. бросают на периферии империи «вызов назначенцам их центра, правителям и их слугам»17. Неслучайно, что действия султанского Дивана по реализации пунктов Константинопольского договора (в числе прочих ограничивавшие татарские вторжения в Россию) вызвало серьезные возражения в Крыму, выразившиеся, например, в мятеже Девлет-Гирея И18, сосланного затем на о. Родос. Впоследствии, когда Девлет-Гирей снова занял ханский престол, он по-прежнему добивался от Стамбула возможности активизировать военные действия против России, приложив максимум усилий к развязыванию Турцией войны в 1710 г.19. При этом Девлет-Гирей, ярый враг России, действовал во многом с оглядкой на интересы местной крымской знати, определявшей во многом политику в ханстве. Логично упомянуть здесь и о сюжете принятия казаков Й. Некрасова в подданство крымским ханом Каплан-Гиреем уже в начале XVIII в. - что, конечно, не было согласовано со стамбульским двором и являлось, по сути, нарушением условий Константинопольского мирного договора.

Что касается казачьих сообществ, то они уверенно развивали в XVII в. практики отношений с мусульманскими государствами Причерноморья. Так, в середине 1620-х г.г. запорожские казаки приняли активное участие в династических распрях на территории Крымского ханства, поддержав Шагин-Гирея, бросившего вызов турецкому султану. Вся вторая половина 1620-х г.г., как пишет Б.Н. Флоря, «прошла под флагом участия запорожцев в междоусобной войне в Крыму, куда они неоднократно совершали походы вместе со сторонниками Шагин-Гирея»20. При этом показательно, что, как впоследствии задумали булавин-цы, часть казаков-запорожцев стала рассматривать Крым как место убежища в случае поражения. Кажется также, что при трактовке событий, связанных с переговорами крымского хана и запорожских казаков в середине XVII в. как оснований для создания более прочного союза (государства?) также необходимо отнестись внимательно, рассматривая их, как минимум, в контексте стратегического совпадения антиосманских интересов Крыма и войска Запорожского. Та же запорожская верхушка и в XVIII в. поощряла, развивала торговые и политические связи с Крымом и Турцией.

В целом можно полагать, что «турецкое» зеркало» влияло на формирование характеристик казачества гораздо в большей степени, чем это принято считать в историографии. Например, неслучайной видится автору реализация донскими казаками уже в XVII в. их угрожающего для Москвы тезиса о готовности перейти на сторону «врагов христианства». Так, еще в 1626 г. донцы, недовольные утеснениями со стороны Михаила Романова и царской администрации в Астрахани, заявили о своей готовности уйти «в турского царя землю и учнут жить у турского царя»21. А в конце 1680-х г.г. представители донских старообрядцев вновь заговорили о том, что «...у нас-де свои горше Крыму... лучше-де ныне крымской, нежели наши цари на Москве»; «если роззорят Крым, то-де и...им... житья не будет22.

Представляется, что говорить о приоритете в этих словах сугубой провокации говорить не приходится - данный тезис казаки реализовали на практике в пределах 2-3 поколений еще до восстания КЛ.Вулавина, со времен которого до нас дошло едва ли не самое громкое заявление донцов об их готовности сменить подданство. В мае 1708 г. казаки-булавинцы писали кубанским казакам следующее: «А есть ли царь наш не станет жаловать, как жаловал отцов наших дедов и прадедов, или станет нам на реке какое утеснения чинить, мы Войском от него отложимся и будем милости просить у вышнего творца нашего владыки, а также и у турского царя...»23. Кроме того, булавин-цы пытались наладить связи через кубанских казаков не только с турецкими властями в Ачуеве, но самим султаном Ахмедом III, прозрачно намекая на возможность перехода в турецкое подданство.

Содержание данных сообщений позволяет уточнить вывод ученых о том, что до Булавинского восстания история не знала случаев, чтобы донские казаки «вмешивали турок в свои отношения с царскими властями и пытались привлечь их на свою сторону, хотя и в первой половине XVII в. на Дону иногда говорили о возможности своего ухода с «реки»»24. Вероятно, у нас еще мало данных, которые позволили бы говорить, например, о сравнения уровня статусности в казачьей среде русского царя и турецкого султана, но, кажется, что сама постановка проблемы - о поисках казаками иных, нежели никонианская Россия, векторов притяжения (персонифицированная, быть может, в лице мусульманских государей), проистекает логически из условий пребывания донских казаков во фронтирном пространстве Поля. Делая промежуточный вывод, можно, таким образом, констатировать необходимость обращения ученых ко всем без исключения событиям полихромной палитры отношений казаков не только с Россией, но и с Крымским ханством, Османской империй. Поэтому для понимания исторической ситуации во всей ее полноте необходимо в качестве «оптического прибора», обращенного в прошлое, использовать не только «российское», но и «турецкое зеркало» - вероятно, вследствие чего казачья проблематика (конечно, главным образом применительно к событиям XVI-XVIII вв.) получит основания для самого перспективного изучения.

Часть означенных выше вопросов получила свое освещение в ряде работ автора, других исследователей (прежде всего в исследованиях Б. Боука, В.И.Мильчева, О.Г.Усенко, Н.А.Мининкова), часть- нуждается в дополнительных изысканиях. Один из самых сложных здесь вопросов - определение причин ухода части донских казаков на Кавказ именно во второй половине XVII в., причем в итоге - во владения крымского хана, на земли Правобережной Кубани. Ведь «преодоление границы миров» для казаков в более ранний период не было столь актуальным. В историографии имеется несколько работ, дающих прочную основу для дальнейших исследований25.

Во второй половине XVII в. к основаниям противостояния донских казаков с Москвой добавилось еще одно - связанное с реакцией старых и новых насельников Дона на церковную реформу патриарха Никона. Церковный раскол привел не только к росту эсхатологических ожиданий, но, очевидно, к смене парадигм в оценке России как «святой», «чистой», «белой». Активная деятельность на Дону т. н. «расколоучителей», безусловно, способствовала формированию и распространению в регионе идеи о том, что «светлая Росия потемнела, а мрачный Дон воссиял и преподобными отцами наполнился, яко шестикрыльнии [серафимы] налетеша»26. Россия же была объявлена «уделом Антихриста», а гонители ревнителей старой веры, «гонимых христиан, Христа в себе носящих», превратились в «работающих сатане»27.

Делая предварительный вывод, можно полагать, что в характеристике противниками никонианства прежних «маркеров» православной России произошла мена - она приобретает теперь черты «нечистого» пространства. И, напротив, «наращиваются» черты степей Дикого поля как пространства «чистого», в частности, помещение игуменом Досифеем антиминса в Чирскую пустынь и обретение на Чиру мощей28.

Крайне важным является документальное свидетельство конца 1680-х г.г. об обороне донскими старообрядцами новопостроенного ими городка в северной части р. Медведица. В ответ на предложение выдать своих вождей и сдаться сами, они заявили: «Хотя все помрем, городка уступать не будем и не сдадимся. Мы здесь жить будем. Этот городок второй Иерусалим...»29. Представляется, что такая номинация также могла подчеркивать святость, «чистоту» Дона в контексте противостояния «нечистой» Москве, тоже «Новому Иерусалиму»30. Более, очевидно, впрочем, другое - соотнесение этого городка с Иерусалимом имело очевидные сакральные корни, также, как в случае соотнесения с Иерусалимом Москвы.

Б.А.Успенский, говоря о восхождении выражения «Новый Иерусалим» к Апокалипсису, подчеркивает, что оно «объединяет апакалиптическую идею Второго Пришествия с пасхальной идеей Воскресения, обновления; все это вписывается в космологическую картину мира и... вполне отвечает эсхатологическим ожиданиям»31. Не желая сдаваться, духовное спасение старообрядцы находили, бросаясь либо в огонь, либо в воды Медведицы.

Следующий вопрос, на который дается предварительный пока ответ, состоит в следующем: насколько все эти эсхатологические ожидания и другие основания нонконформистских взглядов новых насельников Дона разделялись донскими казаками? Конечно, не стоит забывать о том, что фронтирное пространство многолико и наполнено многочисленными акторами, мотивацию действий которых продуктивнее изучать в рамках ситуационного, а не регионального подхода32. Часть казачества все же оказалась втянутой в поле «религиозных войн на Дону» конца XVII в., причем казаки-старообрядцы временно
даже захватили власть в Войске Донском33. Более того, поддерживаемый
новыми войсковыми властями, один из вождей донского «раскола», К.Чурносов, выдвинул идею церковной автономии Дона и выборов «особого патриар
ха или епископа». Потерпев в итоге поражение, донские казаки, в т. ч. старо
обрядцы, бегут на юг и юго-восток, в различные области Кавказа - как северо-западную (Кубань), так и северо-восточную (напр., владения Тарковскогошамхала). При этом, говоря о мотивации бегства казаков на Кавказ, подчеркну мысль проф. Н.А. Мининкова о том, что на пути сближения донских казаков с татарами и турками лежали серьезные препятствия, в т. ч. основания лсихологического свойства, подкрепляемые многолетней традицией. Тем внимательнее
ученые должны отнестись к анализу противостояния, разыгравшегося междудонскими казаками, вытесненными на Кавказ и казаками, оставшимися наДону. По сути, можно говорить о начале еще одного, качественно нового этапа вистории донского казачества, когда движение старообрядцев «вылилось в

первую в истории донского казачества братоубийственную войну (выделено

мной. -Д.С.) 1688-1689 г.г., когда дело доходило до поголовного истребления казачьих поселений самими же казаками»34. Именно такой подход более адекватно, нежели взгляды на казачество с точки зрения реформ в России35, отражает изменения как в массовом сознании казачьего сообщества послеразин-ского периода, так и общей парадигме изменившихся отношений донского казачества с Россией, Крымом и Османской империей.

Интересно, что, например, Е.Н.Кушева пишет: «...первые группы казаков с Дона появились здесь же (на Куме, реке в Предкавказье, северном притоке

\нижнего течения р. Койсу-Сулак. - Д.С.) в 60-е годы XVII в.»36. Но массовый приток донцов на Кавказ - это последствие поражения донских старообрядцев, особенно усилившийся после падения Заполянского городка на Дону в начале апреля 1689 г. Однако еще в 1688 г. более 1000 казаков во главе с Л. Маныцким покинули свои городки и отправились в район Большой Кабарды, осев во владениях князя Месауста (Мисоста Казыева), указавшего им жить в «старопо-строенном городе Можарах на Куме реке»37. Уже в том же году (наверняка - после апреля) около полутора тысяч таких беглецов устроили земляной городок

|среди лесов, со рвом, и валом «со всяким строением... а для обороны его подела-

ли деревянные пушки с железными обручами»38. Эти казаки завязали также отношения с терским атаманом И.Куклей, рассчитывавшим на пополнение местного сообщества казаков еще за счет тех донцов, которые оказались на р. Аграхани (приток р. Сулак) - куда по призыву Тарковского шамхала Будая
перешел отряд кумских казаков39, вскоре предпринявший оттуда ряд походов в Прикаспий. Наконец, примерно в 1689 или 1690 г.г. какая-то часть казаков отправилась на Кубань - владения крымского хана Селима I.

Какие последствия имели эти все события для состояния российско-кавказских отношений и общих позиций России как одного из главных региональных акторов? Полагаю, что этот исход казаков с Дона вызвал обострение многих местных противоречий, нарушая т.ч. систему сдержек-противовесов, выгодную России и ей же формируемую. Положения дел не мог исправить даже тот факт, что часть кумских казаков уже в апреле 1689 г. вернулась на Дон, прося в Чирском городке о прощении вины - на что Войско в итоге пошло40.

Царизм какое-то время также пытался проводить в жизнь комплексный подход к нейтрализации новой для себя угрозы с Кавказа в лице казаков. В1691 г. на Аграхань отправились донские казаки, которые должны были вручить царскую грамоту тамошним казакам, пребывающим под защитой шамха-ла Тарковского. Двух посланцев Войска беглые казаки убили, отправив назад двух других с письмом от своего сообщества - в котором Войско извещалось об убийстве аграханскими казаками раньше еще одного посланца с Терков, а также о том, что «и впредь будто же такожде посланных к ним хотят тоже побивать до смерти...»41. Накал событий в целом тогда был таков, что казаки-«изменники» с поразительным упорством стали убивать царских посланцев - дело дошло до того, что «верные» донские казаки отказывались исполнять царские повеления о передаче, например, аграханским казакам, грамоты с лестными предложениями. Обращает на себя внимание способ погребения казаками Кавказа убитых ими «недругов» - утопление трупа в воде. Рабочая гипотеза автора состоит в том, что вполне вероятна связь этих действий с культом «заложных покойников», поскольку умерших неестественной (насильственной) смертью «мать сыра-земля» отказывалась принимать. Поскольку по ряду представлений восточных славян на дне водоема находится ад и вообще вода - та стихия, с помощью которой можно отправить покойника на тот свет, то такая «забота» о душах «заложных покойников» лишний раз свидетельствует о психическом напряжении в среде казаков-нонконформистов. Не добавлял спокойствия царям и тот факт, что на Кавказе активизировалась торговля боеприпасами и, надо думать, оружием - к чему оказались причастны все те же «воровские» казаки, сумевшие наладить связи с «начальными людьми» и татарами из «Терка и из Асторохани»42.

Летом 1691 г. из Терского городка астраханскому воеводе П.И.Хованскому сообщалось о том, что по сведениям княгини Т.С.Черкасской, «донские воровские казаки и росколыцики выехали на моря в четырех стругах»43, причем шамхал Будай поместил на каждый казачий струг по одному своему лучшему узденю. Кроме того, в документе выражалась тревога относительно того, что вероятно нападение этих казаков вместе с татарами-еманчей на Терский городок - опорный пункт России на Восточном Кавказе в то время. Рост напряженности очевиден - в августе 1691 г. П.И.Хованский сообщал в Москву в числе прочих новостей и о высказанном им предложении гребенским казакам участвовать в защите Терков от шамхала и «воровских казаков»44; и набег этот, отмечу, все-таки состоялся.

Здесь нужно сказать еще о том, что шамхал предполагал использовать казачий фактор еще в реализации планов по нападению на Иран, грабежей шахских кораблей на Каспии, приглашая к тому же на Аграхань с Дона все новые группы казаков45. Свою роль сыграли в этом и сами кавказские казаки, совершившие осенью 1691 г. во главе с атаманом С. Жму рой нападение на донские городки, заявляя: «Нам тут на реке Аграхани жить не тесно. К нам милость кажут басур-маны лучше вас православных христиан»46. Пополнялся новыми выходцами с Дона и центр казаков на р. Куме - так, например, случилось летом 1691 г., когда казаки Кавказа оказались причастны к походу азовского бея на Дон летом 1689 г. Под воздействием на донцов со стороны их былых товарищей (помимо оружия как «аргумента» в уговорах те прибегли тогда к авторитету воззваний попа Пафнутия) произошло следующее - «многие городки передались на сторону куминцев»47. Конечно, необходимо сказать, что обратное возвращение на Дон не было тогда явлением исключительным, но нельзя не отметить того, что произошел окончательный разрыв части казаков с Доном - знаменуя те серьезные изменения, которые происходят в казачьей среде в последней четверти XVII в. Реакция этих нонконформистов на подавление Разинского восстания, Раскол, выразившаяся прежде всего в Исходе на Кавказ, вызвала не простое количественно изменение населения в этом регионе, но, напротив, качественное изменение состава региональных акторов исторического процесса, в т.ч. активизировавших свои действия против России.

Грабежи судов, включая «государевы бусы»48, «воровскими» казаками затронули также российских купцов, они нарушали и снабжение деньгами, хлебом49 крепости Терки из Астрахани. Осенью 1691 г. «воровские казаки» ограбили на море голову казанских стрельцов С. Арханова и примерно в то же время (октябрь), объединившись с людьми шамхала, напали уже на целый караван50.

В октябре 1691 г. отряд воеводы В.С.Нарбекова, сопровождавшего по пути из Астрахани на Терек казну, подвергся нападению со стороны казаков-«рас-колыциков», поселившихся «под владеньем Будай шевкала на реке Аграха-не...»51. Интересно, что нападение не было случайным - эти казаки каким-то образом проведали про отправку ценностей, подстерегая струги воеводы. В союзе с казаками (атаман - Сенька Хмура) тогда опять действовали татары-еманчей, а также - кумыки. Один струг был разбит, но напасть на основной отряд казаки не решились, убравшись восвояси, получив, впрочем, в качестве добычи так нужные им пушку, «зелье», свинец. Примечательно, что сам воевода Нарбеков подчеркивал степень опасности для терчан со стороны татар кумыков и казаков - «и выезду им с Терка... для дров и на рыбную ловлю и никуды для нужд ездить стало невозможно: воровские казаки... и... татара и кумыченя безпрес-танно под город подбегают», захватывая в плен вышедших из Терков на промысел его жителей52. Известная безнаказанность казаков дошла до того, что они стали устраивать свои заставы на пути в Астрахань53.

Такое положение дел не могло не встревожить как российскую администрацию на Кавказе, так и царскую власть. Еще в 1690 г. правительство отправило на Кавказ И. Басова и к беглым казакам, и к шамхалу - причем в случае отказа со стороны казаков вернуться на Дон, Басову поручалось добиться от шамхала выдачи непокорных выходцев с Дона54. Попытки имели место и позже - как следует из отписки от 21 сентября 1692 г. головы астраханских пеших стрельцов Д.Сербина князю П.И.Хованскому с «товарищи», он был послан по указу царей к Т.С.Черкасской на Терек, а также и к Тарковскому шамхалу, чтобы вместе с ними «чинить промысел» над воровским казаками55.

Важно отметить, что в эти годы укрепляются связи различных центров казачьих сообществ на Кавказе. Например, 18 сентября 1692 г. к аграханским казакам вернулись их посланцы из Крыма, а также и «кубанские казаки... которые живут на реке Кубане... хотели их проводить до Крыму...»56. Речь тогда шла о готовящемся уходе казаков с Восточного Кавказа на Кубань - дальнейшие перспективы действенности покровительства шамхала внушают им все большие опасения.

Аграханцы отправились в побег, но на реке Сунже были настигнуты отрядом кумыкских мурз из Эндери (кумыкского владения Эндери в Северном Дагестане) - Муртазалея и Амирхана, причем последний еще привлек для этого дела чеченцев и кумыков57. А указание им о пресечении попытки бегства казаков дала княгиня Т.С.Черкасская. Крайне интересно, что среди этих казаков, настигнутых на Сунже, были их жены и дети58. На Кубань, по мнению Сербина, уйти удалось примерно тридцати с небольшим казаков59, причем, судя по контексту документа, сам он еще не знал общих итогов погони за беглецами.

Из отписки начальника военного отряда И.Волкова князю П.И.Хованскому узнаем подробности этой, без всякого сомнения, масштабной операции против аграханских казаков. Оказывается, что Волков был послан по указу царей для поимки «казаков-расколыциков», придя с отрядом «на море, в урочище Брянцева коса, находясь там до 22 сентября из-за плохой погоды60. Выясняется, что по велению Хованского он должен был, подойдя к устью Терека, отправить своего посланца к Д. Сербину - чтобы тот прибыл оттуда к нему, Волкову, с казной, предназначенной для Будай шамхала61, уже a priori рассматривавшегося в качестве союзника в общем деле расправы над казаками. Вероятно, именно астраханские «ратные люди» Волкова (усиленные еще одним отрядом Д.Галаче-лова62) должны были составить основу экспедиции против аграханцев. Однако те, получив сведения о готовящемся против них мероприятии, ускорили свой уход на Кубань, вследствие чего план изменился. Недаром в этих условиях оперативно действует Д. Сербии - наняв подводы, он немедленно отправляется к княгине Черкасской, согласившейся выполнить его просьбу - организовать преследование и разгром казаков.

Источники расходятся в оценках численности казаков, сумевших тогда уйти все же на Кубань. По сведениям терчанина Ф.Молчанова, бежавшего морем к Волкову, «пошло де было их казаков с Аграхани-реки всех человек с полтораста, а ушло де их казаков человек с сорок»63. Эта цифра, как видим, близка сведениям Д.Сербина (см. выше). Напротив, В.Г.Дружинин вполне логично полагает, что для такого малого числа казаков незачем тогда было строить на Кубани целый городок, указывая на примерное число спасшихся беглецов в 200 человек64. Наконец, согласно данных Войска Донского, на Кубань в сентябре 1692 г. отправились с Аграхани 700 казаков, 200 из числа которых сумели достигнуть цели65. Представляется, что на самом деле осенью 1692 г. р. Агра-хань покинули главные силы казаков, причем во главе с их лидером - Л. Ма-ныцким, т. е. несколько сот человек; недаром и силы против них собирались немалые - не менее 450 человек одних только ратников из Астрахани, число которых в итоге возросло66.

На Кубани аграханские казаки нашли тех ушедших с Дона казаков, которые проживали здесь уже несколько лет, заложив в итоге67 основы отношений с Гиреями, содержанием которых позже успешно воспользуются некрасовские казаки. Однако нельзя согласиться с В.Г.Дружининым в той его мысли, что ушедшие на Кубань казаки перестали представлять собой опасность и для Войска Донского, и для Москвы. Уже летом 1693 г. черноярский воевода Ф.Спешнев извещал кн. П.И. Хованского о полученных от Войска Донского сведениях -поселившиеся на Кубани казаки и ногайцы под командой Кубек-аги готовятся напасть на рыбные ватаги, но, что больше его тревожит - в случае нападения Черный Яр невозможно будет оборонять по причине «малолюдства» и отсутствия боеприпасов69 - а ведь это будет, тревожился воевода, уже не первое нападение. Тогда, в июне 1693 г., крепость удалось отстоять от набега все тех же казаков и татар. Еще большая опасность исходила от кубанских казаков в той части их активных действий, которые касались «сманивания» на Кубань прежде всего донских казаков. В октябре 1693 г. эндереевский Муртазалей-мурза сообщал о намерении казаков из двух донских городков уйти на Кубань к «казакам-раскольникам, где Кубек-ага построил им городок»69. Встревоженный кн. П.Хованский почти немедленно сообщает об этом в своей отписке на царское имя, А в 1703 г. на Дон была отправлена царская грамота о принятии Войском мер к сыску «воров», поговаривающих казаков уйти с р. Медведицы на Кубань™. Кроме того, необходимо сказать, что в союзе с казаками по-прежнему заинтересованы кавказские феодалы - например, все тот же шамхал Тарковский71. Надо думать, что и кумских казаков кабардинские князья не спешили выдавать «головой» Москве. О позднейшей судьбе этого центра кавказских казаков ученым почти ничего неизвестно, об этом умалчивает и В.Г.Дружинин, и Б.М.Боук. Любопытный документ недавно был обнаружен автором в архиве Санкт-Петербургского института истории РАН. В отписке царицынского воеводы Р.Вельяминова-Зернова (июнь 1894 г.), сообщалось о нападении близ «Бо-лыклеевского водоворота» на рыбный струг саратовского стрельца П. Гулина отряда татар, калмыков и «куминских казаков»72.

Но, конечно, основные неприятности российской администрации на Кавказе и в Поволжье доставляли именно те казаки, которых принял к себе крымский хан Селим-Гирей. В целом можно полагать, что уже на рубеже XVII-XVIII вв. кубанское казачество стало играть не меньшую роль в активизации новых переходов донцов на Кавказ, набегах (теперь уже часто в союзе с ногайцами) на окраины Российского государства и общем повышении внимания Крыма, Османской империи и России к казачеству как важному игроку на пространстве Дикого Поля и сопредельных территорий.

Примечания:

Мининков НА. Основы взаимоотношений Русского государства и донского казачества в XVI - начале XVIII вв. // Казачество России: прошлое и настоящее: Сб. науч. ст. - Ростов н/Д., 2006. Вып. 1. С. 33. Цит по: Томсинский С.Г. Очерки истории феодально-крепостнической России. - М.-Л., 1934. С. 137.

Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича / Подг. публ., ввод. ст. и словник проф. Г.А. Леонтьевой. - М., 2000. С. 159.

Тюменцев И.О. Зарождение казачества на Волге и Дону и его включение в социальную структуру Московского государства в XV - первой половине XVI вв. // Донское казачество: история и современность: Сб. науч. ст. - Волгоград, 2004. С. 16.

Никитин ИМ. О происхождении, структуре и социальной природе сообществ русских казаков XVI - середины XVII века // «История СССР», 1986, № 4. С. 171-172. Сень Д.В. «Войско Кубанское Игнатове Кавказское»: исторические пути казаков некрасовцев (1708 г. - конец 1920-х г.г.). Изд. 2-е, испр. и доп. - Краснодар, 2002;

его же. Кубанское казачество: условия пополнения и развития (К вопросу о генезисе и развитии ранних казачьих сообществ) // Социальная организация и обычное право: Материалы научной конференции (г. Краснодар, 24-26 августа 2000 г.). - Краснодар, 2001. С. 193-214;

его же. «У какого царя живем, тому и служим...» // «Родина», 2004, N° 5. С. 73-76;

его же. Казаки Крымского ханства: от первых ватаг к казачьему войску (Некоторые дискуссионные аспекты оценки роли крымско-османского государственного фактора в становлении и развитии кубанского казачества) // Казачество России: прошлое и настоящее. Сб. науч. ст. - Ростов на/Д., 2006. Вып. 1.

Миллер АЛ. Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии истории. -М., 2006. С. 29.

Рибер А. Меняющиеся концепции и конструкции фронтира: сравнительно-исторический подход // Новая имперская история постсоветского пространства: Сб. ст. (Б-ка журнала «Ab imperio»). - Казань, 2004. С. 199.

9 Дегоев В.В. Большая игра на Кавказе: история и современность. - М., 2003. С. 205-
232.

10 Цит по: Боук БМ. К истории первого Кубанского казачьего войска: поиски убежища на Северном Кавказе // «Восток», 2001,№ 4. С. 36.

11 Барт Ф. Введение // Этнические группы исоциальные границы. Социальная организация культурных различий / Под ред.Ф.Барта. - М., 2006. С. 23-24 и др.; Сень Д.В. Некоторые аспекты социальной адаптации некрасовских казаков на территории Крымского ханства в XVIII веке //«Федор Андреевич Щербина, казачество инароды Северного Кавказа в историческойретроспективе»: Сб. материалов VII науч-но-практ. конф. (г. Краснодар, 21 декабря2007 г.). - Краснодар, 2007.

12 РиберА. Сравнивая континентальные империи // Российская империя в сравнительной перспективе: Сб. ст. - М., 2004.С. 55.

13 Рибер А. Меняющиеся концепции и конструкции фронтира... С. 199.

14 Барт Ф. Указ. соч. С. 30.

15 Мыъчев B.I. Вийсько Запорозьке Низовеnifl кримською протекцией) // 1стория украшського козацтва. Нариси у 2 томах. -Кыив,2006.Т.1.Арк.587.

16 Рибер А. Сравнивая континентальные империи. С. 58.

17 Там же.

18 Санин ОТ. Антисултанская борьба в Крыму в начале XVIII в. и ее влияние на русско-крымские отношения // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. -
Симферополь, 1993. Вып. 3. С. 275-279.

19 Орешкова С.Ф. Русско-турецкие отношениевначале XVIII в. - М., 1971. С. 69, 78,79;Sutton ЯThe Despatches of Sir Robert Sutton, Ambassador in Constantinople (1700-
1714).-L., 1953. P. 28.

Флоря Б.Н. Запорожское казачество и Крым перед восстанием Хмельницкого // Исследования по истории Украины и Белоруссии. - М., 1995. Вып. 1. С. 73. Российский государственный архив древних актов (далее - РГАДА). Ф. 127. Оп. 1. 1626 г. Д. 1. Л. 336-337. Дружинин В.Г. Раскол на Дону в конце XVII столетия. - СПб., 1889. С. 180,182. Булавинское восстание. 1707-1708. Сб. документов. - М., 1935. С. 464. Пронштейн А.П., Мининков НА. Крестьянские войны в России XVII-XVIII вв. и донское казачество. - Ростов-на/Д., 1983. С. 261.

Дружинин ВТ. Указ. соч.; Мининков НА К истории раскола русской православной Церкви (малоизвестный эпизод из прошлого донского казачества) // За строкой учебника истории: Уч. пособие. - Ростов-н/Д., 1995.

Дополнения к Актам историческим, собранным и изданным археографической комиссией). - СПб., 1875. Т. 12. Док. №17. Материалы для истории раскола за первое время его существования, издаваемые Братством св. Петра митрополита / Под ред. Н.Субботина. - СПб., 1885. Т. 7. С. 231. Дружинин ВТ. Указ. соч. С.78. Цит по: Боук БМ. Указ. соч. С. 31. Успенский Б А, Лотман ЮМ. Отзвуки концепции «Москва - третий Рим» в идеологии Петра Первого (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко) // Успенский БА. Избр. труды. - М., 1996. Т. 1. С. 127.

Успенский БА Восприятие истории в Древней Руси и доктрина «Москва - третий Рим» // Успенский БА Избр. труды. Т. 1. С. 93. Миллер А Указ. соч. С. 14-32. Мининков НА К истории раскола... С. 35-38; Дружинин ВТ. Указ. соч. С. 129-150. Мининков НА. Основы взаимоотношений... С. 34.

Гражданов ЮТ. Казачество России в XIX -нач. XX вв. (Основные вехи истории и проб-лемы научных оценок) // Донское казачество: история и современность: Сб. науч. ст. - Волгоград, 2004. С.38.

36 Русско-чеченские отношения. Вторая половина XVI-XVIIв. Сборник документов /Выявление, сост., введ., комм. Е.Н.Кушевой.-М., 1997.С.327.

37 Боук БМ. Указ. соч. С. 31.

38 Дополнения к актам историческим. Т. 12.С. 242.

39 Дружинин ВТ. Указ. соч. С. 195-196; Боук БМ. Указ. соч. С. 32.

40 Дружинин ВТ. Указ. соч. С. 203-204.

41 Акты, относящиеся к истории Войска Донского, собранные генерал-майором А.А.Лишиным (далее - Акты Лишина). - Новочеркасск, 1891. Т. 1. С. 163. «Там же. С. 167-168.

43 Русско-чеченские отношения... С. 249.

44 Архив Санкт-Петербургского Института истории РАН (далее - АИИ РАН.). Ф. 178.
Оп, 1, Д. 12217. Л. 1-2.

45 Боук БМ. Указ. соч. С. 32; Дружинин ВТ. С. 195.

46 РГАДА. Ф. 111.1691 г. Д. 4. Л. 4.

47 Дружинин ВТ. Указ. соч. С. 205.

48 Русско-чеченские отношения... С.252.

49 АИИ РАН. Ф. 178. Оп. 1. Д. 12244,12247.

50 АИИ РАН. Ф. 178. Оп. 1. Д. 12256,12257.

51 Русско-чеченские отношения... С. 251.

52 Русско-чеченские отношения... С. 254.

53 АИИ РАН. Ф. 178. Оп. 1. Д. 12244.

54 Боук БМ. Указ. соч. С. 32.

55 Русско-чеченские отношения... С. 256.
Там же. С. 256.

57 Акты исторические. - СПб., 1842. Т. 5.
Док. Х° 215.

58 Русско-чеченские отношения... С. 256.

59 Там же. С. 256.

60 Там же. С. 257.

61 Там же. С. 257.

62 АИИ РАН. Ф. 178. Оп. 1. Д. 12317. Л. 1-
1об.

63 Русско-чеченские отношения... С. 258.

64 Дружинин ВТ. Указ. соч. С.211-212.

65 Боук БМ. Указ. соч. С. 33.

66 АИИ РАН. Ф. 178. Оп. 1. Д. 12316,12317.

67 Усенко ОТ. Начальная история кубанского казачества (1692-1708 г.г.) // Из архива тверских историков; Сб. науч. ст. - Тверь, 2000. Вып. 2.

68 АИИ РАН. Ф. 178. Оп. 1. Д. 12364.

69 Там же. Д. 12449. Л. 1.

70 Акты Лишина. Т. 1. С. 204-205.

71 АИИ РАН. Ф. 178. Оп. 1. Д. 12585.

72 Там же. Д. 12589.


Решение о размещении на сайте ЗДС этого оригинального и доброкачественного в научном отношении материала кубанского учёного, стоящего на объективно казачьих позициях, принято в связи с острой актуальностью темы раскола казачества и сохраняющейся опасности раскола церковного в наши дни.

Администратор 

 

Д. В. Сень 

Из истории начального этапа освоения донским казачеством Северного Кавказа в конце XVII в. - начале XVIII в.

Впервые опубликовано в альманахе "Кавказский сборник" №5\37 М.,2009. 

Слова эти, обращенные к донским казакам, содержались в «прелестном пись­ме*, написанном на Северо-Восточном Кавказе в начале 1690-х г.г. донскими ка­заками, адресованном... донским же казакам. Как такое могло случиться и ка­кие события привели донцов к решению покинуть Дон, после чего многие боль­ше туда никогда не вернутся?.. Истоки драмы - во второй половине XVII в. -переломном этапе в истории донского казачества.

0

Яндекс.Метрика