Sidebar

27
Вс, сен

Греческая модель

Рассказы

Часть третья 

 

… яко многим грехом повинен есмь, окаянный, и трепещу, помышляя час оный;
но, радосте моя, яви ми тогда лице Твое, удиви на мне милость Твою, ходатаице спасения моего;
изми мя, Владычице, от лютости бесовская, и страшного и грознаго испытания воздушных духов, и злобы их избави,
и всю тогдашнюю скорбь и печаль на радость преложи Твоим присещением.  

   Молитвы ко пресвятой Богородице на всякий день седмицы

   Милые вы мои, если вы до сих пор думаете, что абстиненция это самое страшное, что может испортить вам утро, необходимо срочно поменять ваше мнение. Стягивающая виски головная боль и пустыня во рту, в сравнении со вчерашним утром, не более, чем лёгкое неудобство, связанное с желанием почесать спину в месте, до которого вам трудно дотянуться. Ну, не буду с вами спорить, хотя… . Думаю, что, если вы найдёте в себе силы (после вчерашнего коктейля) опустить глаза на пару строчек вниз, вы вынуждены будете мне поверить… .

 тот день отвращение к жизни похожее на ужасную тошноту, наступило с раннего утра. И вставать не было никаких сил. Не успел я открыть глаза, как, внезапно появившееся, ядовито-противное беспокойство начало отравлять настроение в геометрической прогрессии. Какой-то неприятный запах нечистой одежды и коровьего навоза стоял в комнате. Терпеть не могу, да и странно… . Настежь открытое окно результата не принесло. В комнате стало невыносимо холодно. Пришлось его закрыть и запах остался. Осмотрел комнату, коридор. Ерунда какая-то. Откуда мог идти этот запах? Так и не нашёл. Дежурные чашка крепкого кофе и сигарета также ничего не изменили. В голове назревала неприятная катастрофа. Может, всё же, никуда не ходить? Зарыться с головой в одеяло и… . Нет. Так ещё хуже. Да и запах… . Фу. Сладковато- противный запах. Меня уже тошнит. Это не просто так. Сегодня обязательно должны произойти какие-то события. Их нельзя пропустить. Почему же это нельзя? Нет. Нет. Вот, чувствую, что нельзя. Какие ещё могут произойти события? И что сегодня за день? Поднимаю глаза на календарь. Понедельник, 25 января. Ба-а. Да завтра же, день моего рождения.     Бо-о-г ты мой! Забыл.  55 лет. Не юбилей, конечно, но пожито. Пожито, пожито. И всё-то у меня не так. Даже про день рождения забыл. Но что-то ведь так? Или нет? Глаза останавливаются на фотографии деда над рабочим столом. Дед, дед. Лихие усы. Брови вразлёт. Ай-я-яй. Ничего себе. А ведь сегодня его день рождения. Точно. 25 января. У нас почти в один день. Сколько же ему было бы сегодня? Дай подумать. Точно. 113 лет. Ого! Помянуть бы надо. Не знаю. Будут ли силы идти после работы в церковь, да по морозу. Дед, я постараюсь. Получается, он старше меня на 58 лет. 5 и 8 тоже 13. Хм… . И зачем это я складываю? Как всё в жизни заплетено. Не распутать. Не спеша, одеваюсь и, продолжая размышлять, выхожу из квартиры. На площадке накурено так, что, неподвижно висящий в воздухе едкий голубоватый дым режет глаза. Нажимаю кнопку лифта. Она умерла. Ну вот, началось… . Спускаюсь по лестнице с девятого этажа, выхожу, вдохнув морозного эликсира, и, не спеша, направляюсь к метро. Здесь недалеко. Немногим более километра. Идёт приятный, поблёскивающий в свете ещё не погашенных уличных фонарей, колючий снежок. Он щекочет лицо и я, то и дело, снимаю перчатку, чтобы почесать нос или щёку. Обычное утро. Можно сказать: «Хорошее начало дня». Сказать то можно, если бы не противное состояние, которое всё отравляет. Вот, к чему это? Пытаюсь, безуспешно, порыться в своей памяти. Волнение от этого только усиливается. Да нет, нет. Несомненно. Так уже было. Было. Когда же? Перед выходом на ринг? М-м. Не может быть. Кажется, я вспомнил. Да, да. Точно. Ох, что-то прокололо. Сейчас бы… . Делаю пару глубоких выдохов. Фу-у. Да-а. Так я чувствовал себя, когда ко мне являлись тени моих умерших… . Опять защемило сердце. Хорошо, что я об этом никому… . Галлюцинации. Наверно, я серьёзно болен. Это всё одиночество. Не люблю курить на морозе, но рука сама вытаскивает из пачки сигарету. Закуриваю. Кругом серые многоэтажки. Однообразие почему-то угнетает. Проблема людей среднего достатка. Хорошо, что этой зимой много снега. Да. Много дождя, много грозы, много метели… . Очень люблю. И шум дождя и пурга за окном лечат меня от всех болезней. Ну, почти… . Мысли в голове беспорядочно начинают прыгать с одного на другое. У меня так бывает. Вот, почему-то подумалось о сыне. Взрослый уже. Время летит. 24-й год. Хороший парень то. Как сложится его жизнь? Как сложится жизнь его детей? Чьи наследственные гены сильнее? Тьфу. Какие ещё гены? Беспокойство переходит в раздражение. Прямо злоба какая-то на себя. Ну что же ты всё ноешь? Всё нормально, всё ровно. Дети, внуки, красавица жена. Что тебе надо? Денег немножко не хватает? Хм… . Противный характер. В кого только? Действительно, в кого? Мама говорила, дед Николай такой был. Вечно хмурый, недовольный собой и окружающими. И профессия, под стать характеру. Резал скотину. Серьёзный мужик был. Народ в родной деревне Хилки его побаивался. В семье был деспот. А, по сути, несчастный человек. А я? Неужели такой? Нет. Какой же я деспот? Всех люблю без памяти. Вспыльчивый? Наверно. Но быстро отхожу. И отец был такой. Вообще-то он разный был. Даже не знаю какой. Неразговорчивый. Замкнутый. Жил в своём мире. В своём. И в него никого… . Он и шахматы… . Наверно это результат какого-то потрясения. Наверно… . А я люблю пообщаться с друзьями. Правда, очень редко удаётся.

    День тянется медленно. Работы сегодня мало, а мыслей много. Беспрестанно курю, пытаясь унять волнение. Даже, если мелкие неприятности и будут, то они не стоят того. А если не мелкие? Вот, жена пишет, внуки заболели ветрянкой. А может, и не ветрянкой. Выздоровеют. Ничего. Все дети  чем-нибудь болеют.

      Жену давно не видел. Скучаю. Это тоже раздражает, но… . Не так же? К обеду снег за окном утих, выглянуло солнце. Ну, выглянуло и выглянуло. Корвалол заглушил волнение минут на десять. Выпил ударную дозу и с трудом дождался окончания рабочего дня. Непреодолимо потянуло в сон. Удобное кожаное кресло стало моим личным врагом. Домой идти совсем не хочется. Ноги сами тащат. Даже в магазин не зашёл. Ладно. Обойдусь. У меня макароны вчерашние остались и ещё что-то. Не помню. В общем-то, есть и не хочется. К вечеру лифт исправили. Поднимаюсь. Недоезжая до девятого этажа, лифт остановился, свет в нём погас. Ну, не хочет везти… . Господи, чёртов лифт, вези уж, и так тошно. Будто услышал кто. В лифте что-то защёлкало, заскрежетало, зажёгся свет и он, поскрипывая, дополз до моего этажа. Спасибо… . Не знаю кому. Я не вошёл, а ввалился в квартиру. Ноги чугунные, сердце останавливается. Фигня полная. Сейчас или умру или немедленно… . Пусть. Что же так волноваться? Секундное дело. Сбросил кое-как, не расстегивая, сапоги, и, пройдя в комнату, упал на диван. Не раздеваясь. В голове карусель, ужасная слабость. Откуда-то появился запах ладана? Когда это кончится? То навоз, то ладан… . Как меня это измучило? Уже от нормальных людей подальше бы надо. Психика то… . А, может, это они ненормальные? Хм… . Через десять секунд я провалился. Наверно, что-то снилось. Плохо помню. Лица, лица, лица. Никого не узнал. Но они, почему-то, бледно-восковые. Страшные какие-то. Это отложилось. Проснулся неожиданно и в том же волнении. От тихого и хриплого незнакомого голоса.                    «Хватит спать. У меня времени нет ждать, когда ты выспишься. Понятно теперь, в кого ты ленивый такой. Вставай, бездельник, хоть посмотрю на тебя». Что это? В квартиру забрались, что ль? Испугали… . Я не встану, даже если меня сейчас обольют ледяной водой. Приподняв голову, всматриваюсь в темноту, пытаясь понять, кто со мной говорит. Где же он, этот нахал? Темнота кромешная. Глаза никак не могут привыкнуть. Ничего не могу разглядеть. Ох, и врезал бы я чем-нибудь незваному гостю. Врезал? Ну, нет. Тогда нужно будет вставать. Тем более слово дал. Больше никогда. Нельзя людей калечить. Врезал бы… . Научили дурака. Нельзя… . Лежи и терпи. И, вообще, может это во сне всё. Опять закрываю глаза. «Мать, мать, мать! Не спи! Свечу зажги. Пусть посмотрит, прохвост, Кхе-кхе. Ишь, растерялся. Кхе-кхе. Бездельник. Федька! Я матери велел зажечь, а не тебе. Ни коровы, ни свиней, ни… . Как ты так живёшь? Здоровый мужик. Мог же быть хорошим крестьянином. На тебе без лошади пахать можно. Во, морду разъел. С центнер будет. Чуть поменьше отца моего». В комнате загорается свеча, и я невольно сажусь. За столом какие-то тени. Некоторые, в полутьме, с ужасом начинаю узнавать. Дед Илья, в фуражке и с вечной сигаретой во рту. Отец, подпирающий лоб своей большой ладонью. Какой-то здоровый старик с усами. Худенькая старушка с надвинутым на лицо тёмным платком. Не могу вымолвить ни слова. На лбу выступил холодный пот. Одна капля стекла в уголок глаза. Неодолимое желание потереть глаз, но я не двигаюсь. Терплю. Затылок пылает, будто приложили раскалённый утюг. Абсолютно ничего не понимаю. Или я не проснулся, или я умер во сне. Но нет же, я не сплю. И, кажется, живой. Мысли крутятся, как сумасшедшие. «Всё ты, Федька. Думал, толк из тебя будет. Детей то почему только двое? Кормить нечем? Кхе-кхе. Жил бы в деревне, было чем. Паразит. Мало я тебя порол. Мало… . Вот и результат. А ты что молчишь? Не узнал, внучёк?»                           «Гм. Начинаю догадываться. Ты… . Ты, наверно, мой дед Николай? Правильно?» «Правильно, правильно. Кхе-кхе». «И, вижу, нет тебе покоя даже после смерти. Я помолюсь за тебя, уходи». «Кхе-кхе. Смерти. Смерти… . Нет её смерти то. Глупости. Смерть, это покой, а я… . Всё вижу. За всех душа болит. Вон Федька мой… . Чего глаза отворачиваешь? Слышь, чего сын твой говорит? Нет мне покоя. Всё из-за тебя. Сам жил, как задавленный и Мишку распустил, когда ушёл я. Почему водку пьёт? Тебя спрашиваю». «Бать, ему уже 72 года. О чём ты?» «Сами годы свои считайте. Я спрашиваю, водку, почему пьёт? Ты старший. Не усмотрел! Сергея то жалко. Был бы жив, хвост вам накрутил. Чеграши. А я мягковат с вами был. Моему бы бате под руку попались… . Он бы вам попил вино. Шкуру с вас быстро содрал. Разбаловались. Баре». «Дед, ты тут зачем? Неужто, ругаться? Я с вами точно в больницу попаду… . Господи, прости меня грешного. Мало того, что являетесь уже третий раз, я после ваших «посещений» по году в себя придти не могу. И, вообще. У меня же день рождения завтра. Нет, уже сегодня… ». «Ладно, внук. Не попадешь ты ни в какую больницу. У тебя моя порода. Крепкая. Прав, ты, конечно. На собаке блох меньше, чем грехов на мне. Молись, молись за меня. Нет покоя. Мне что? Мать жалко… . Она то, за что мается возля? Вообще-то мы поздравить тебя хотели… . Не хмурься. Просто знаем, один этот день встречаешь». 

  «С утра уже поздравили. Весь день от вас лихорадит».

  «Это точно. Давно мы уже здесь. С утра… . Заметил на лестничной клетке табачищем… . Не продохнуть».

  «Заметил. А, это… ».

  «Кто же ещё? Он, антихрист». Ткнул пальцем в деда Илью.  «Ни за что бы с ним не явился, да у него тоже день рождения. Оказывается. Увязался. Выпить, то есть у тебя? Ну, так налей ему, пьянчуге… . Вишь, ёрзает. Убил бы». «Зря ты так. Я его люблю. Он очень добрый. Только слабый. Это он возле моей постели ночи просиживал, когда я болел в детстве. Я это не забыл. А тебя я никогда не знал. У меня даже ни одной фотографии твоей нет. Хотя была одна. С похорон… ». «Я там лучше всего получился. Ти-и-хий. Кхе-кхе-кхе». Дед хрипло захихикал. Качнув головой, я встал, достал из шкафа бутылку «столичной» и несколько рюмок, сколько вместилось в ладонь. Поставил всё на стол и сел. Пока дед Илья взялся сам разливать по рюмкам водку, Господи, не верю своим глазам, я при бледном свете свечи постарался рассмотреть качающийся вместе с пламенем силуэт деда Николая. Хмурый, тяжелый взгляд. Рыжие с сединой всклоченные волосы. Небрежно постриженные усы. Сильные, темные крестьянские руки с огромными тяжелыми ладонями, занявшими почти полстола. Крепкий мужик. Обстоятельный. Мой отец похож на него только лицом. Во всём остальном, бабушка. Волосы чёрные мягкие, а у деда, даже в полутьме видно, жёсткие, как солома. Я в этом похож на него. Это характер. «Чем живёшь то, внук?» «Я горный инженер, дед, как отец. Только сейчас всё по-другому». «Наверно… ». «Дед, а почему ты сам к Мишке не… . (Ещё и слово не подберёшь). Ну, почему ты с ним не повидаешься, коль возможно». Нельзя мне. Не крещёный он, последыш мой. Ты же был у нас в деревне?» «Да, ходил… ». «Церковь порушенную видел? И попа расстреляли… . Мишка то позже в тридцать восьмом народился. Ну, вот и кумекай. Ладно, чего уж, пейте, коли встренулись». Мы, не чокаясь, выпили. Странно. Я не знал, как себя вести. Толи предложить чокнуться. Но рюмками стучат за здоровье. А их уже нет на этой земле. Какое тут… . Если не чокаться, то за вечную память… . Но причём здесь тогда мой день рождения? Дед Илья, видно, заглянул в мои мысли. «Да, ты не думай об этом, Кирюша. Первую выпей за своё здоровье, а второй нас помяни. Мы тут хоть и разные по характеру, но ты нам родной всем. Души наши живы тобой. Молишься за грехи наши. Поминаешь. Так что ли, Николай?» Дед Николай нахмурился, чуть заметно, кивнул и, вдруг, быстро заговорил. «Ну, виноват, виноват я кругом. Ты уж прости, Федьк. Клавку твою не принял. Мать помочь тебе не отпустил. Наследства лишил. Ничего с собой поделать не мог. Из воли моей ты вышел. Сам виноват. Знал же какой я?  На Алёнке Прониной почему жениться отказался? Чем плоха бабёнка? А? Грудастая… . Крепкая. Работящая. Сахар… . Москвы захотел?». «Поздно теперь… ». Отец отвернулся, приглаживая ладонью, упавшие на лоб, мягкие чёрные с проседью волосы. «Теперь вот внука увидел и понимаю, не прав. Наша он кость. Намётовская». «Нет, дед, не только. Я тебе вот скажу и тебе, возможно, будет неприятно. Но ты потерпишь. Знаешь почему?» Дед поднял на меня тёмные глазницы. «Потому, что кроме меня за упокой твоей бесноватой души уже никто, никто не помолится. Поверь. И ты будешь молчать и терпеть. Слышишь? Молчать и терпеть. Нельзя служить одновременно «Богу и мамоне». Нельзя одновременно служить «трону и алтарю». В истории это называлось, если не ошибаюсь, греческой моделью правления. Она неизбежно приводила к расколу и погибели. Я понятно говорю, дед? Вижу, не шибко. Ладно. Ты, вот, про храм разрушенный говорил. Да ты церковь в своей душе раньше того взрыва разрушил. Крещёный, некрещёный. Пьёт, не пьёт. Всех рассудил. И сына своего единокровного объявил вне закона. Твоего, «царского» закона. Только за то, что он полюбил? Дикость первобытная. От его любви я родился. И теперь за тебя молюсь. Почему именно я? Разве не противоречит это естеству человеческому? Сидишь ты, шипишь на всех. Проклясть нас готов. Если уже не проклял. Вот и рюмка твоя нетронутая стоит. Видно неприятно тебе с нами за моё здоровье вина выпить. За память свою хоть выпей. Высокомерен. Гордыня заела. Смири её, тогда и молитвы мои дойдут до святых угодников, и бабуле полегче станет. При жизни любить и жалеть не научился, так хоть… . Ладно. Время ваше, догадываюсь, ограничено, поэтому поднимаю сейчас эту рюмку за ваш упокой и вечную память. Пока жив я, так будет. Молитесь и вы за меня». Дед Николай, по-прежнему хмурый, встряхнул головой и огромной ладонью зло смахнул со стола рюмку. Она со звоном разбилась о батарею. Взял мою чайную кружку и вылил в неё всё, что осталось в бутылке. Помолчал, вздохнул. «Живи долго внук, и простите меня все, кого обидел». Залпом выпил. Отец, чуть заметно, кивнул и снова поправил упавшие на лоб волосы. Бабушка всхлипнула, так и не подняв головы. Дед Илья, закурив очередную сигарету, прошептал: «Бог простит всех нас… ». Пламя свечи качнулось в сторону деда Николая и погасло. Я встал. Прохладный ветерок прошёлся по моей голове, лицу, рукам. Казалось, что кто-то невидимый ласково гладит меня, как в далёком, далёком детстве. Другой ветерок легко потрепал мои волосы и проник холодком в плечо. Конечно. Конечно, они прощаются со мной. Наверно, они любят меня. Каждый по-своему. Какие они разные. И все невыносимо нужны мне. Они и есть моё прошлое. Страшно далёкие, но близкие люди, живущие в моей гостеприимной памяти… .

Когда-то и мы станем бесплотным, прохладным ветерком. Я знаю. Но пока сердце наше бьётся и ещё теплые руки, спешите, спешите говорить друг другу о вечной любви, целуйте глаза своих родных людей. Спешите запомнить запах детских волос. Не жалейте вы своего сердца, пусть оно останавливается и обливается горячей волной восхищения от прикосновения к родному человеку. Как же я люблю вас, мои бесценные! И верю, что любовь эта не закончится вместе с разрывом моего сердца. Она, как тень, будет всегда с вами. Будет направлять, и оберегать вас в нелёгкой жизни.

Помните, смерти нет.

Нет, пока тебя любят и помнят.

Пока помнят… .

 «… Господи, любы неизречённая, помяни усопшие рабы твоя» 

0