Sidebar

30
Ср, сен

Эклектик или…

Рассказы

Память снова и снова преследует меня. И я трепетно продолжаю любить этих добрых и совсем еще не старых, но рано покинувших этот неспокойный мир, милых, наивных людей. Я беззаветно не верю в материализм. Верю только в духовное начало. И для меня этим началом стал тихий Московский дворик моего детства, густо заросший золотыми шарами.

Донской собор и, простые невероятно доброжелательные люди, многие прошедшие Сталинские лагеря и тяжелую войну, но не разучившиеся плакать от чужой боли… . 

Часть первая 

ГОСТИ 

«Путь весь прошедшия жизни моей обозревая, вижу множество ближних и знаемых моих уже отшедших, мнози же их благая ми содеяши. Любовию своею должная им воздавая, вопию Ти: Сподоби, Господи, славы небесная родители мои и ближния мои, над ложем моим младенческим бодрствовавшия, возрастившия и воспитавшия мя. Прослави Господи, пред Ангелы святыми, всех благовествовавших ми слово спасения, добру и правде святым примером жизни своей учившие мя. Услади, Господи, души тех, иже во дни скорби моея манною сокровенную усладиша мою душу. Вся благодетели моя вознагради и спаси. Господи, любы неизречённая, помяни усопшия рабы твоя». 

Акафист об упокоении всех усопших. Икос 10.

Тихо потрескивая, горит свеча, и воск медленно стекает по ней тонкими струйками, образуя причудливые формы у основания подсвечника. Я не зажигаю свет, удобнее устраиваюсь в своем любимом плетеном скрипучем кресле и закуриваю. Медленно пускаю светло-серые кольца ароматного дыма и пристально, не моргая, смотрю на горящую свечу. Если долго, долго смотреть на светло-коричневые сгустки воска они постепенно трансформируются в едва различимые фигуры и образы. Фантазируя, на что они могут быть похожи, я успокаиваюсь, и ко мне незаметно подплывают приятные воспоминания. Покачиваясь в кресле, курю и вспоминаю, вспоминаю… .

Я один. Иногда, ближе к вечеру, в пасмурный будний день, когда нет шумных соседей с бесконечным запахом шашлыка, я люблю приехать на дачу. Вот переняли мы забаву, прямо Кавказ. А чай из самовара вздутого на сосновых шишках? А ушица из окуньков? Аромат-то! Эх, забываем мы свои традиции. Ладно, о чём я? Так вот… .

Встаю с кресла и иду в сад. Разжигаю костер около беседки. Сижу, вдыхая разъедающий глаза дымок, и слушаю потрескивание сырых поленьев. Потом, когда огонь постепенно догорает, перебираюсь в дом. В доме тихо, полумрак освещает свеча и электрический камин. Не романтично, конечно, но я боюсь пожара. Дом старый, деревянный, не очень удобный, но его построил мой отец и он мне дорог. Сын подарил мне отличный коньяк. Да… . Я не люблю коньяк. Всё же наливаю себе немного и выпиваю. Хочу разогреть душу, но грусть только усиливается.

Я давно один и одиночество съедает меня, как метастазы. Почему один? Не хочу об этом. Потом. Может, когда-нибудь, потом…

В полумраке свечи ко мне подплывают дорогие сердцу образы, я их узнаю, но они не материализуются, а темной, безликой массой плавно опускаются в старые кресла. «Ты хочешь нам что-то сказать? Мы слушаем тебя… .»

И они слушают, кивая прозрачными, едва различимыми головами в такт подрагивающей свече. И молчат. А я говорю, говорю…

Зачем люди пытаются, да, именно пытаются, вспоминать прошлое? Зачем им это? Наверное, молодость всегда приятнее старости и думать о молодости значительно комфортнее. Люди – сентиментальные создания, но стесняются слез, хотя слезы говорят о внутреннем мире человека гораздо больше, чем смех. С этим можно поспорить, но… . Не сейчас.

Воспоминания. Что же это. Для меня это, прежде всего запахи. У каждого воспоминания есть свой запах, далекий, но осязаемый и знакомый.

Бревенчатый барак на Донской и около него чистый дворик с кривым забором. Весь двор зарос «золотыми шарами». Они вымахали под два метра и под тяжестью стеблей большинство из них легли на старую брусчатую дорожку, ведущую к дому.

Приторный запах хозяйственного мыла. Это дед его варит на кухне. Последние годы жизни дед работал банщиком в «Донских» банях. Каждый день собирал иприносил домой обмылки. Варил их в банном тазу, резал на куски и на следующий день кому-нибудь недорого продавал. На бутылку получалось, а ведь когда-то он был начальником трамвайного депо, уважаемый человек… . Э-эх, жизнь ты наша перекрученная. Тюрьмы за свой совковый бизнес он давно не боялся. А чего бояться? К этому времени дед успел уже три раза отсидеть. За что? За что в те времена сидели полуграмотные «выдвиженцы»? В политике дед не разбирался. Люто не любил одного только Хрущева, называя его страшно обидным, в его понимании, словом, - «ночная ваза». Вероятно за ту смешную шляпу, которую Хрущев носил. Несмотря на все страдания, дед остался добрым и наивным.

Мы не такие. Почему? Ну, не знаю. Да и какие мы? Непонятно…

Мы не готовы понять страдания и боль даже близкого и родного человека. Поверили в бога, но не научились любить хоть кого-то больше себя. Да и себя-то…

Себя я никогда не любил. Весь, казалось, состою из недостатков. Да… . Ну вот, опять, отвлёкся и забыл, о чём говорил. Годы… . Нет, вспомнил. Самым главным недостатком мне казалось отсутствие велосипеда.

Велосипед, это даже не сокровище, это лучше, это свобода!

И вот, наконец-то!!! Я увидел идущего с работы деда, а на плече у него блестящий, темно-зеленый (мой любимый цвет) трёхколёсный велосипед. Всё… Я бросилсяна дедушку, прижался, и никто не мог меня оторвать. Мой любимый дед, я обожаю тебя, даже через пятьдесят лет.

Под кроватью скребется мышь, но я рад, что рядом еще одно живое существо. К счастью, молчаливое. Каждую зиму оставляю ей на бумаге в комнате горсть какой-нибудь крупы, и мышь заботливо рассовывает ее по ботинкам. Забавно…

Вот, опять о другом. А летняя ночь очень короткая.

В детстве у меня был замечательный друг – Генка Битков. Его дедушка делал нам отличные кораблики с парусом. Да… . А мы, замирая от радости, пускали их по Донской, после летнего ливня. Шлепали голыми ногами, по бурным потокам теплой, грязной воды и заливисто смеялись. Потом, наигравшись, вместе бежали смотреть венчание в церкви «Ризоположения» и никак не могли понять, почему короны над головами жениха и невесты держат, вместо того, чтобы одеть. А какая радость была от кормления голубей на «Калужской» площади? Голуби садились на наши головы, ладони с пшеном, а мы радостно хихикали, потому что было очень щекотно. Вечером обязательно бежали в парк Горького смотреть цирк «Шапито». Ах, как это было давно и как приятно вспомнить. Детство не всегда сытое, но очень сладкое.

Свеча вздрогнула и погасла, будто от резкого сквозняка. Что такое? Я, наощупь, нахожу на столе зажигалку, и свеча вновь загорается. Неожиданно воздух наполняется запахом дешевых сигарет и духов «Красная

Москва». Да, именно их. Эти духи невозможно перепутать. Мама пользовалась только такими духами. За столько лет я к ним привык и узнаю из тысячи запахов. Сейчас дочь сказала бы: «Выбрось в помойку эту гадость». Это сейчас, но тогда…

Ноги становятся ватными, я машинально тянусь к бутылке, не поднимая глаз, и слышу тихий, но очень родной мамин голос: «Не нужно, сынок, у тебя же больное сердце… Я вздрагиваю, встряхиваю головой и вновь холодею, услышав голос деда: «Игоречек, не пугайся, мы ненадолго. Налей стопочку. Чево там у тебя?» Будь, что будет, я медленно поднимаю глаза.

Слева от меня в кресле дед, справа мама. Она пересаживается на диван. «Сынок, ничего, что я сюда сяду? Отсюда мне тебя лучше видно». Я хочу сказать: «Конечно, садись, как тебе удобно», но только открываю рот, так ничего и не сказав. «Ты постарел и все также один?» Я вновь открываю рот, пытаясь спросить: «Как же так? Вас давно нет. Вы живете только в моих воспоминаниях».

«Не спрашивай ничего, сынок, тебе это не нужно пока знать. Мы с отцом узнали, что тебе плохо, вот и… . Словом неважно».

« Мам, как же так, ты же умерла… ?».

«Игорек, ну что ты там, нальешь винца-то?» «Пап, перестань!» «А чего, за встречу… » Нет, у меня бред.

«Сынок, расскажи о правнуках, какие они?» Руки трясутся, и я с усилием наливаю полстакана коньяку деду, и сам быстро отпиваю полглотка из рюмки. «Мам, они замечательные, только я их редко вижу. Девочка уже большая, ее зовут так же, как тебя, Лиза, а мальчику четыре года и он очень похож на прадеда. Дед, на тебя, и зовут также – Илья». «Я знаю », ворчит дед, выпивая коньяк, и закуривает следующую сигарету. Я тоже закуриваю от дедовых спичек, и дым кажется мне сладким, как детство.

--«А почему редко видишь внуков?» «Дочь не хочет меня видеть после истории с той женщиной. Зря она так, но что поделаешь?»

«Помиритесь, сынок, мы очень хотим, чтобы у вас все было хорошо». «Мам, а что папа, почему он, ну вот как вы с дедом, ну не знаю, как сказать. В общем, почему его здесь нет?» «Игорек, всё объяснимо, вот у Коленьки скоро будет сын, назови его Федором, как папу, и тогда… ». И откуда только они это знают про Колю… ? Ой, и правда, скоро у меня будет еще один внук. Сын порадовал, слава богу! « Всё, сынок, нам пора. Пап, хватит курить». « А где я еще покурю… ?».

«Дед, посидите, мне тяжело без Вас… ».

«Ничего не поделаешь, нам действительно пора. Да и с нами тебе еще тяжелее. Вон уже и слезы. Ну не надо, не надо… ».

«Будьте счастливы, мы вас очень любим!»

« И я Вас люблю. И помню… .»

В глазах все расплывается, превращаясь в одно большое черное облако, потом облако

неожиданно становится ярко желтым и сознание медленно уплывает.

Утро… .

Очень болят от дыма глаза. Не хочется их открывать, но я преодолеваю себя. В пепельнице истлевшие окурки «KENT» и дешевых сигарет «Памир». Немного помято покрывало на диване и запах «Красной Москвы» продолжает заполнять две смежные комнаты. Бутылка «COMUS» наполовину пуста, но я же выпил только одну рюмку. Потихоньку схожу с ума… . 

 

*****

По подоконнику назойливо стучит дождь. Мутные лабиринты капель, стекающих по окнам, догоняя друг друга, сохраняют в комнате полумрак, и удерживают во мне ещё некоторое время приятную грусть и беспокойство воспоминаний. Моя любимая «плохая» погода. Поеду ко сегодня вечером навещу моего любимого Колю. Спрошу, как они с Леной решили назвать будущего малыша.

… … … … … … … … … … … … … … … … … … .

Может Феденькой… ? 

 

Часть вторая 

ПОМИНАЛЬНАЯ СВЕЧА 

«… И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит она всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного». 

Евангелие от Матфея глава 5; п. 14. 

*** 

Проливной дождь с резкими порывами ветра кончились неожиданно и одновременно. Грязно–серое небо с жёлто-красными и ярко-синими разрывами внешне напоминало закипающий металл. Было совсем непонятно, почему так неожиданно остановилась гроза, хотя все над головой говорило о том, что это временное и непонятное затишье и непогода вот, вот разгуляется с новой невиданной силой. Молнии яркими вспышками ломали чернеющее на глазах небо с десятисекундным интервалом. От незатихающего грома под ногами вздрагивал асфальт, на всех припаркованных машинах одновременно включилась охранная сигнализация. Похолодало.

Противная тревога заполнила меня. Казалось, весь я состою из предчувствия какого-то неизбежного события.

Что же это? Я, опять распустил нервы? Вот сейчас выйду из машины, поднимусь к себе на шестой этаж, закрою форточки, заберусь под плед и постараюсь уснуть. И плевать на то, что происходит за окном.

Поднял глаза на свои окна, проверяя открыты ли форточки, и противный холодок подобрался к горлу. Предчувствие меня не обмануло, в окне дрожал какой-то бледный огонек. Я заставил себя успокоиться, и, по возможности, оценить происходящее. Если это вор, что он делает в квартире? У меня нечего красть. Живу-то очень скромно. Ерунда какая-то. Одиночество плохо на меня действует, я медленно анализирую и вяло принимаю решения. «Думай, думай быстрей! Ну вот, ведь можешь, а то воры, воры… ». Это сын приехал, у него есть ключ от моей квартиры и он «зависает» в «интернете». И не свет это дрожит в окне, а просто на мониторе меняются картинки.

Сын, это же прекрасно. Пока гроза затихла, пошлю его в магазин за тортиком, попьем чайку, поговорим о внуке. Ему скоро год, он очень забавный, впрочем, как и все дети в этом замечательном возрасте. Мой любимый Феденька. Это я попросил Колю назвать его так, в память о дедушке. Настроение, заметно, пошло вверх. Поднялся на лифте на свой этаж, открыл дверь, заранее приготовленным ключом, и вошел.

В прихожей было не очень темно, и ее заполнял запах восковой свечи. Это сын зажег, несомненно. Я вспомнил, что недавно был в церкви «Ризоположения» на Донской улице, заказал поминание родителям на месяц и принес домой одну свечку. Вот ее он и зажег, чтобы было уютнее. Хотя, странно, раньше сын этого не делал, он знает, что церковную свечу зажигают не для уюта, а для спасения своей души и душ умерших близких, да и ночник есть. Прошел в комнату. Действительно, на

столе, в керамическом подсвечнике, горела церковная свеча.

Что-то опять не сходится. Маловероятно, что сын, даже если зажег он, оставил непотушенную свечу, или он где-то рядом: «Коля! Ты дома?»

Ну и ладно. Я даже не пойду на кухню или в другую комнату. Может, он заснул, а я тут раскричался? Вот, сяду в кресло, и буду смотреть на огонь и думать, пока свеча не сгорит полностью. Потом лягу и попробую уснуть.

«Думаю, тебе не стоит терять дорогое время… ». Голос тихий, но очень знакомый заполнил весь объем квартиры. Огонь свечи повело резко на меня, потянуло холодом, и свеча едва не погасла.

Галлюцинации… . Что же на этот раз? Дыхание стало чаще, заболело сердце, что со мной происходит?

Да, я, конечно, узнал этот голос, несомненно. Это отец, он умер 22 года назад. Наверно, он пришел за мной, я слышал, так бывает… .

Что же, я не трус, пора значит пора. Но, почему пора? Я должен, хотя бы, исповедаться и попрощаться, да и чувствую себя последнее время, совсем не плохо.

Нет, наверно, устал и сразу задремал, а это мне снится такой сон. И к чему бы эти сны? Попробовал встать, мне это легко удалось. Нет, это не сон, огонь свечи опять качнулся… . «Ты не ошибся, сынок, это действительно я,

но ты меня не увидишь. Не хочу тебя волновать. Я пришел к тебе, а не за тобой. Твое время еще не пришло… ». Господи, «сынок», он никогда меня так не называл, а может это не он?

«Не отвлекайся на размышления, времени у тебя ровно столько, сколько горит свеча, и она уже на треть сгорела».

Голос хриплый, как будто простуженный, но до чего же мне хочется его слышать… . «Батя!» Неожиданные слезы наполнили глаза, затуманивая комнату, и сбежали по щекам, оставив два блестящих признака непростительной мужской сентиментальности. ( Как же мне не хватает моего мудрого отца, даже теперь, через столько лет). Я не вытираю их, пытаюсь успокоиться, и весь превращаюсь в слух. «Ты правильно делаешь, часто поминая нас с мамой в церкви. Правнука моего назвали Федором, спасибо… . Свечу поминальную домой принес, вовремя… . Мне позволено дать тебе, на короткий период, то, чего давно нет, да никогда и не будет, но тебе очень дорого.

Ты, наверно, хочешь увидеть свое детство?»

Хочу ли я? Нет, не хочу. Я опять расстроюсь. И не хочу я смотреть на мальчика в обносках

двоюродной сестры. Пусть в памяти останется то, другое, которое мне приятно. А, собственно, как это увидеть детство, что за ерунда?

«Отец, я не понимаю тебя». Не кино же он будет мне показывать?

«Нет, Игорь, ты можешь сам отправиться туда, и решай быстрее, потому что, когда свеча догорит и погаснет, ты снова окажешься в этом кресле».

Вот куда заглянул бы, это в 1946 год, например, в октябрь, допустим, 14 число, если бы это было возможно. Очень хотелось бы посмотреть, как отец ухаживал за мамой. Говорят, он был ужасный драчун, а ухажеров у мамы было немало… . Было бы еще больше, но война распорядилась иначе. Все ее одноклассники, друзья и ухажёры пошли добровольцами и погибли под Москвой. Все, кроме одного. Мама рассказывала о нем.

Постой, как же его звали? Кажется, Саша, да, да, Рындин Саша. Его мама работала в каком-то крупном гастрономе и достала, конечно, не бесплатно, справку о его негодности для армии по состоянию здоровья. Как мать, ее понять можно, ведь сын, ее единственный Санечка, остался жив. Другие тоже хотели жить, но это чужие… . Что сказать? «Не суди, не судим будешь». Время разберется, говорят, Саша тоже пошел по торговой части…

«Домовой с ним»: как говаривала моя бабушка. Взглянуть бы на Москву послевоенную, молодых родителей, как они жили, что ели, чего боялись.

Отец, опять прочел мои мысли: «Хорошо Игорь, закрой глаза и, откроешь, когда почувствуешь на лице капли дождя. 14 октября 1946 года погода была твоя любимая, ты угадал. Что же, ты сделал выбор, спеши и помни, не вмешивайся в события, происходящие вокруг тебя, иначе ты там и… . В общем, помни… ».

Я быстро закрыл глаза, хотя, что их закрывать, от волнения и слез и так ничего не видел. Прошло несколько секунд, как мне показалось, и я почувствовал, как капли осеннего дождя холодными брызгами ударили по лицу и одежде… Нужно открывать глаза, время бежит неумолимо. Однако не открываю их еще некоторое время, пытаясь запомнить этот прохладно-чистый воздух, со сладким березовым ароматом растопленных печек, осенней Москвы 1946 года. Но нет, пора. Быстро открываю и, боже мой, понимаю, что к шестидесятым годам, времени моего детства, мало что изменилось, только деревья постарели. На домах все та же облупившаяся краска, наверно, им больше ста лет. И нет сегодня этой булыжной мостовой, на Донской лежит асфальт. Не забыть посмотреть, как раньше назвалась улица академика Петровского, ведущая к Шаболовке, никак не могу вспомнить.

Чувство дискомфорта заставило меня отвлечься от приятных размышлений. Да и правильно! Не для того я нахожусь здесь,

чтобы стоять посреди улицы в тапочках, да еще в глубокой луже. Выбравшись из лужи, обернулся. Навстречу мне быстро семенила средних лет женщина в серо-красной косынке с грязно- желтой авоськой, в которой что-то лежало, похожее на буханку хлеба, завернутую в сырую газету. Увидев, что я в мокрых тапочках, женщина доброжелательно улыбнулась. -«Здравствуйте, ничего страшного, со мной это тоже бывает, когда на работу опаздываю».

-«Здравствуйте. Вы знаете, побежал на почту дать телеграмму, да и заблудился, не могу почту найти. Мы тут недавно живем, на Шаболовке. Когда промок, только и заметил, что я в тапочках выскочил». Приходится изворачиваться. А что делать, не рассказывать же ей, что происходит на самом деле? Быстро упекут в «скорбный» дом.

Какая доброжелательная женщина, и как на мою бабушку Олю похожа. Господи, это же она и есть!!!

- «А знаете что, пойдемте к нам зайдем. Я Сашку свово к вам пошлю за ботинками, записочку своим напишите, поди, почерк-то Ваш знают, а Вы пока обсушитесь, да согреетесь.

Пошли, пошли, чего стоять-то, дождь шибчей пошел.

Звать-то Вас как?»

-«Игорь».

-«А по отчеству? Вы все же постарше будете».

-«Да просто, Игорь, не нужно чиниться».

-«Ну и ладно, а меня Ольга. Я чего улыбнулась-то, когда Вас увидела? Да потому что у Вас лицо было очень грустное, а тапочки это ерунда совсем. Мой-то муж, почитай, раза два в неделю вообще в кальсонах по улице бегает… .

Да нет, он не сумасшедший, просто выпивающий.

Работа такая, на Даниловском кладбище он работает. Ага. Как не выпьешь? Все подносят. Вот он и бегает в кальсонах, то опаздывает, некогда одеться, то вечером «добрые люди» пьяного разденут. Опять сегодня штаны ему занимала. Вообще-то он веселый и добрый Илья Иванович мой. Что пьяный, что тверёзый одинаково. Шутит себе «окаянный», а мне их всех кормить чем-то надо. Черт слабохарактерный. Ну, вот и пришли. Заходите».

Господи, повезло-то. И объяснять ничего не надо, и в дом пригласили. Ну, люди, прямо с самой большой буквы. Мы вошли в широкий коридор бревенчатого барака. В правом и левом углах коридора находились обшарпанные, обитые грязным ватином двери, ведущие в прошлую, но не забытую мною жизнь. Наша дверь справа. Входим.

Слева туалет и общая кухня. Справа первая комната с двумя окнами и печкой, это наша.

«Вот, я же вам, Игорь, говорила. Сашка мой уже дома».

Сашка, крепкий красивый парень лет двадцати пяти, сидел на полу и накручивал рукоятку патефона.

-«Мам, сейчас концерт будет. Федор с Лизкой на подходе, я их обогнал. Федор усы отпускает,

вылитый Буденный получается. Мам, а усы ему совсем не идут, вот, теперь каждый день буду заводить, пока не сбреет, жених».

-« Дурачок, ты же фронтовик, а озоруешь, как маленький. Полюбуйтесь, Игорь, двадцать пять

лет в декабре, а все туда же»… … … … … … … … … … … .. – «Оденься ко, да сбегай на Шаболовку, дядя Игорь скажет куда». –«Сейчас, мам, сбегаю, минутку подождите».

Сашка закончил накручивать патефон и поставил иглу на пластинку.

В коридоре послышались шаги и, одновременно с ними, закричал патефон бодрым голосом знаменитой певицы Руслановой: «У маго милёночка не усы, а усики, у маго милёночка не глаза, а бусинки… ».

Сашка задорно засмеялся, а вошедший, Федор зыркнул на него исподлобья,процедил сквозь зубы: « У, зануда!» и вышел из комнаты.

«Сашка, окаянный, оставь Федора в покое. Кому говорю»?

«Да ладно, мам, не буду больше, раз он так реагирует. Говорите, куда сбегать-то надо».

Я почувствовал озноб, в глаза начало двоиться. Конечно, догадался я, это гаснет свеча. Ничего не успел, с родителями даже словом не обмолвился.

Оля, извините, в туалет, на минутку».

Умней, конечно, ничего не придумал.

Туалет, это здорово. А когда думать, секунды остались.

Быстро вышел в коридор, закрыв за собой дверь. Чем же я могу помочь моим любимым людям. Уже совсем не осталось времени. Мгновенно сообразив, я снял свой мягкий и очень теплый бежевый пуловер и положил около двери. Секунду, подумав, снял и туда же положил брюки. Поискав глазами по полу, увидел маленький кусочек известки, схватил его и быстро начал писать на двери: «Спасибо Вам за то, что вы… ». Закончить фразу не успел. Я ничего не успел. А может наоборот… ? Не знаю.

С закрытыми глазами, в мокрых тапочка и синих трусах, сижу в кресле. За окном бушует гроза, и дождь с градом настойчиво сыпет в мои окна волнующие воспоминания немыслимой встречи. Я улыбаюсь, мне, почему-то, совсем не грустно. Знаю, что отец так и не отпустил усы, потому что ему, даже ночью снилось, как кто-то заводит патефон, и оттуда невозможно-противным голосом кричит Сашка: « У маго милёночка не усы, а усики, у маго милёночка не глаза, а бусинки… ».

 

Часть третья 

ГРЕЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ 

… яко многим грехом повинен есмь, окаянный, и трепещу, помышляя час оный; но, радосте моя, яви ми тогда лице Твое, удиви на мне милость Твою, ходатаице спасения моего; изми мя, Владычице, от лютости бесовская, и страшного и грознаго испытания воздушных духов, и злобы их избави, и всю тогдашнюю скорбь и печаль на радость преложи Твоим присещением. 

Молитвы ко пресвятой Богородице на всякий день седмицы

Милые вы мои, если вы до сих пор думаете, что абстиненция это самое страшное, что может испортить вам утро, необходимо срочно поменять ваше мнение. Стягивающая виски головная боль и пустыня во рту, в сравнении со вчерашним утром, не более, чем лёгкое неудобство, связанное с желанием почесать спину в месте, до которого вам трудно дотянуться. Ну, не буду с вами спорить, хотя… . Думаю, что, если вы найдёте в себе силы (после вчерашнего коктейля) опустить глаза на пару строчек вниз, вы вынуждены будете мне поверить… .

В тот день отвращение к жизни похожее на ужасную тошноту, наступило с раннего утра. И вставать не было никаких сил. Не успел я открыть глаза, как, внезапно появившееся, ядовито-противное беспокойство начало отравлять настроение в геометрической прогрессии. Какой-то неприятный запах нечистой одежды и коровьего навоза стоял в комнате. Терпеть не могу, да и странно… . Настежь открытое окно результата не принесло. В комнате стало невыносимо холодно. Пришлось его закрыть и запах остался. Осмотрел комнату, коридор. Ерунда какая-то. Откуда мог идти этот запах? Так и не нашёл. Дежурные чашка крепкого кофе и сигарета также ничего не изменили. В голове назревала неприятная катастрофа. Может, всё же, никуда не ходить? Зарыться с головой в одеяло и… . Нет. Так ещё хуже. Да и запах… . Фу. Сладковато- противный запах. Меня уже тошнит. Это не просто так. Сегодня обязательно должны произойти какие-то события. Их нельзя пропустить. Почему же это нельзя? Нет. Нет. Вот, чувствую, что нельзя. Какие ещё могут произойти события? И что сегодня за день? Поднимаю глаза на календарь. Понедельник, 25 января. Ба-а. Да завтра же, день моего рождения. Бо-о-г ты мой! Забыл. 55 лет. Не юбилей, конечно, но пожито. Пожито, пожито. И всё-то у меня не так. Даже про день рождения забыл. Но что-то ведь так? Или нет? Глаза останавливаются на фотографии деда над рабочим столом. Дед, дед. Лихие усы. Брови вразлёт. Ай-я-яй. Ничего себе. А ведь сегодня его день рождения. Точно. 25 января. У нас почти в один день. Сколько же ему было бы сегодня? Дай подумать. Точно. 113 лет. Ого! Помянуть бы надо. Не знаю. Будут ли силы идти после работы в церковь, да по морозу. Дед, я постараюсь. Получается, он старше меня на 58 лет. 5 и 8 тоже 13. Хм… . И зачем это я складываю? Как всё в жизни заплетено. Не распутать. Не спеша, одеваюсь и, продолжая размышлять, выхожу из квартиры. На площадке накурено так, что, неподвижно висящий в воздухе едкий голубоватый дым режет глаза. Нажимаю кнопку лифта. Она умерла. Ну вот, началось… . Спускаюсь по лестнице с девятого этажа, выхожу, вдохнув морозного эликсира, и, не спеша, направляюсь к метро. Здесь недалеко. Немногим более километра. Идёт приятный, поблёскивающий в свете ещё не погашенных уличных фонарей, колючий снежок. Он щекочет лицо и я, то и дело, снимаю перчатку, чтобы почесать нос или щёку. Обычное утро. Можно сказать: «Хорошее начало дня». Сказать то можно, если бы не противное состояние, которое всё отравляет. Вот, к чему это? Пытаюсь, безуспешно, порыться в своей памяти. Волнение от этого только усиливается. Да нет, нет. Несомненно. Так уже было. Было. Когда же? Перед выходом на ринг? М-м. Не может быть. Кажется, я вспомнил. Да, да. Точно. Ох, что-то прокололо. Сейчас бы… . Делаю пару глубоких выдохов. Фу-у. Да-а. Так я чувствовал себя, когда ко мне являлись тени моих умерших… . Опять защемило сердце. Хорошо, что я об этом никому… . Галлюцинации. Наверно, я серьёзно болен. Это всё одиночество. Не люблю курить на морозе, но рука сама вытаскивает из пачки сигарету. Закуриваю. Кругом серые многоэтажки. Однообразие почему-то угнетает. Проблема людей среднего достатка. Хорошо, что этой зимой много снега. Да. Много дождя, много грозы, много метели… . Очень люблю. И шум дождя и пурга за окном лечат меня от всех болезней. Ну, почти… . Мысли в голове беспорядочно начинают прыгать с одного на другое. У меня так бывает. Вот, почему-то подумалось о сыне. Взрослый уже. Время летит. 24-й год. Хороший парень то. Как сложится его жизнь? Как сложится жизнь его детей? Чьи наследственные гены сильнее? Тьфу. Какие ещё гены? Беспокойство переходит в раздражение. Прямо злоба какая-то на себя. Ну что же ты всё ноешь? Всё нормально, всё ровно. Дети, внуки, красавица жена. Что тебе надо? Денег немножко не хватает? Хм… . Противный характер. В кого только? Действительно, в кого? Мама говорила, дед Николай такой был. Вечно хмурый, недовольный собой и окружающими. И профессия, под стать характеру. Резал скотину. Серьёзный мужик был. Народ в родной деревне Хилки его побаивался. В семье был деспот. А, по сути, несчастный человек. А я? Неужели такой? Нет. Какой же я деспот? Всех люблю без памяти. Вспыльчивый? Наверно. Но быстро отхожу. И отец был такой. Вообще-то он разный был. Даже не знаю какой. Неразговорчивый. Замкнутый. Жил в своём мире. В своём. И в него никого… . Он и шахматы… . Наверно это результат какого-то потрясения. Наверно… . А я люблю пообщаться с друзьями. Правда, очень редко удаётся.

День тянется медленно. Работы сегодня мало, а мыслей много. Беспрестанно курю, пытаясь унять волнение. Даже, если мелкие неприятности и будут, то они не стоят того. А если не мелкие? Вот, жена пишет, внуки заболели ветрянкой. А может, и не ветрянкой. Выздоровеют. Ничего. Все дети чем-нибудь болеют.

Жену давно не видел. Скучаю. Это тоже раздражает, но… . Не так же? К обеду снег за окном утих, выглянуло солнце. Ну, выглянуло и выглянуло. Корвалол заглушил волнение минут на десять. Выпил ударную дозу и с трудом дождался окончания рабочего дня. Непреодолимо потянуло в сон. Удобное кожаное кресло стало моим личным врагом. Домой идти совсем не хочется. Ноги сами тащат. Даже в магазин не зашёл. Ладно. Обойдусь. У меня макароны вчерашние остались и ещё что-то. Не помню. В общем-то, есть и не хочется. К вечеру лифт исправили. Поднимаюсь. Недоезжая до девятого этажа, лифт остановился, свет в нём погас. Ну, не хочет везти… . Господи, чёртов лифт, вези уж, и так тошно. Будто услышал кто. В лифте что-то защёлкало, заскрежетало, зажёгся свет и он, поскрипывая, дополз до моего этажа. Спасибо… . Не знаю кому. Я не вошёл, а ввалился в квартиру. Ноги чугунные, сердце останавливается. Фигня полная. Сейчас или умру или немедленно… . Пусть. Что же так волноваться? Секундное дело. Сбросил кое-как, не расстегивая, сапоги, и, пройдя в комнату, упал на диван. Не раздеваясь. В голове карусель, ужасная слабость. Откуда-то появился запах ладана? Когда это кончится? То навоз, то ладан… . Как меня это измучило? Уже от нормальных людей подальше бы надо. Психика то… . А, может, это они ненормальные? Хм… . Через десять секунд я провалился. Наверно, что-то снилось. Плохо помню. Лица, лица, лица. Никого не узнал. Но они, почему-то, бледно-восковые. Страшные какие-то. Это отложилось. Проснулся неожиданно и в том же волнении. От тихого и хриплого незнакомого голоса. «Хватит спать. У меня времени нет ждать, когда ты выспишься. Понятно теперь, в кого ты ленивый такой. Вставай, бездельник, хоть посмотрю на тебя». Что это? В квартиру забрались, что ль? Испугали… . Я не встану, даже если меня сейчас обольют ледяной водой. Приподняв голову, всматриваюсь в темноту, пытаясь понять, кто со мной говорит. Где же он, этот нахал? Темнота кромешная. Глаза никак не могут привыкнуть. Ничего не могу разглядеть. Ох, и врезал бы я чем-нибудь незваному гостю. Врезал? Ну, нет. Тогда нужно будет вставать. Тем более слово дал. Больше никогда. Нельзя людей калечить. Врезал бы… . Научили дурака. Нельзя… . Лежи и терпи. И, вообще, может это во сне всё. Опять закрываю глаза. «Мать, мать, мать! Не спи! Свечу зажги. Пусть посмотрит, прохвост, Кхе-кхе. Ишь, растерялся. Кхе-кхе. Бездельник. Федька! Я матери велел зажечь, а не тебе. Ни коровы, ни свиней, ни… . Как ты так живёшь? Здоровый мужик. Мог же быть хорошим крестьянином. На тебе без лошади пахать можно. Во, морду разъел. С центнер будет. Чуть поменьше отца моего». В комнате загорается свеча, и я невольно сажусь. За столом какие-то тени. Некоторые, в полутьме, с ужасом начинаю узнавать. Дед Илья, в фуражке и с вечной сигаретой во рту. Отец, подпирающий лоб своей большой ладонью. Какой-то здоровый старик с усами. Худенькая старушка с надвинутым на лицо тёмным платком. Не могу вымолвить ни слова. На лбу выступил холодный пот. Одна капля стекла в уголок глаза. Неодолимое желание потереть глаз, но я не двигаюсь. Терплю. Затылок пылает, будто приложили раскалённый утюг. Абсолютно ничего не понимаю. Или я не проснулся, или я умер во сне. Но нет же, я не сплю. И, кажется, живой. Мысли крутятся, как сумасшедшие. «Всё ты, Федька. Думал, толк из тебя будет. Детей то почему только двое? Кормить нечем? Кхе-кхе. Жил бы в деревне, было чем. Паразит. Мало я тебя порол. Мало… . Вот и результат. А ты что молчишь? Не узнал, внучёк?»

«Гм. Начинаю догадываться. Ты… . Ты, наверно, мой дед Николай? Правильно?» «Правильно, правильно. Кхе-кхе». «И, вижу, нет тебе покоя даже после смерти. Я помолюсь за тебя, уходи». «Кхе-кхе. Смерти. Смерти… . Нет её смерти то. Глупости. Смерть, это покой, а я… . Всё вижу. За всех душа болит. Вон Федька мой… . Чего глаза отворачиваешь? Слышь, чего сын твой говорит? Нет мне покоя. Всё из-за тебя. Сам жил, как задавленный и Мишку распустил, когда ушёл я. Почему водку пьёт? Тебя спрашиваю». «Бать, ему уже 72 года. О чём ты?» «Сами годы свои считайте. Я спрашиваю, водку, почему пьёт? Ты старший. Не усмотрел! Сергея то жалко. Был бы жив, хвост вам накрутил. Чеграши. А я мягковат с вами был. Моему бы бате под руку попались… . Он бы вам попил вино. Шкуру с вас быстро содрал. Разбаловались. Баре». «Дед, ты тут зачем? Неужто, ругаться? Я с вами точно в больницу попаду… . Господи, прости меня грешного. Мало того, что являетесь уже третий раз, я после ваших «посещений» по году в себя придти не могу. И, вообще. У меня же день рождения завтра. Нет, уже сегодня… ». «Ладно, внук. Не попадешь ты ни в какую больницу. У тебя моя порода. Крепкая. Прав, ты, конечно. На собаке блох меньше, чем грехов на мне. Молись, молись за меня. Нет покоя. Мне что? Мать жалко… . Она то, за что мается возля? Вообще-то мы поздравить тебя хотели… . Не хмурься. Просто знаем, один этот день встречаешь».

«С утра уже поздравили. Весь день от вас лихорадит».

«Это точно. Давно мы уже здесь. С утра… . Заметил на лестничной клетке табачищем… . Не продохнуть».

«Заметил. А, это… ».

«Кто же ещё? Он, антихрист». Ткнул пальцем в деда Илью. «Ни за что бы с ним не явился, да у него тоже день рождения. Оказывается. Увязался. Выпить, то есть у тебя? Ну, так налей ему, пьянчуге… . Вишь, ёрзает. Убил бы». «Зря ты так. Я его люблю. Он очень добрый. Только слабый. Это он возле моей постели ночи просиживал, когда я болел в детстве. Я это не забыл. А тебя я никогда не знал. У меня даже ни одной фотографии твоей нет. Хотя была одна. С похорон… ». «Я там лучше всего получился. Ти-и-хий. Кхе-кхе-кхе». Дед хрипло захихикал. Качнув головой, я встал, достал из шкафа бутылку «столичной» и несколько рюмок, сколько вместилось в ладонь. Поставил всё на стол и сел. Пока дед Илья взялся сам разливать по рюмкам водку, Господи, не верю своим глазам, я при бледном свете свечи постарался рассмотреть качающийся вместе с пламенем силуэт деда Николая. Хмурый, тяжелый взгляд. Рыжие с сединой всклоченные волосы. Небрежно постриженные усы. Сильные, темные крестьянские руки с огромными тяжелыми ладонями, занявшими почти полстола. Крепкий мужик. Обстоятельный. Мой отец похож на него только лицом. Во всём остальном, бабушка. Волосы чёрные мягкие, а у деда, даже в полутьме видно, жёсткие, как солома. Я в этом похож на него. Это характер. «Чем живёшь то, внук?» «Я горный инженер, дед, как отец. Только сейчас всё по-другому». «Наверно… ». «Дед, а почему ты сам к Мишке не… . (Ещё и слово не подберёшь). Ну, почему ты с ним не повидаешься, коль возможно». Нельзя мне. Не крещёный он, последыш мой. Ты же был у нас в деревне?» «Да, ходил… ». «Церковь порушенную видел? И попа расстреляли… . Мишка то позже в тридцать восьмом народился. Ну, вот и кумекай. Ладно, чего уж, пейте, коли встренулись». Мы, не чокаясь, выпили. Странно. Я не знал, как себя вести. Толи предложить чокнуться. Но рюмками стучат за здоровье. А их уже нет на этой земле. Какое тут… . Если не чокаться, то за вечную память… . Но причём здесь тогда мой день рождения? Дед Илья, видно, заглянул в мои мысли. «Да, ты не думай об этом, Кирюша. Первую выпей за своё здоровье, а второй нас помяни. Мы тут хоть и разные по характеру, но ты нам родной всем. Души наши живы тобой. Молишься за грехи наши. Поминаешь. Так что ли, Николай?» Дед Николай нахмурился, чуть заметно, кивнул и, вдруг, быстро заговорил. «Ну, виноват, виноват я кругом. Ты уж прости, Федьк. Клавку твою не принял. Мать помочь тебе не отпустил. Наследства лишил. Ничего с собой поделать не мог. Из воли моей ты вышел. Сам виноват. Знал же какой я? На Алёнке Прониной почему жениться отказался? Чем плоха бабёнка? А? Грудастая… . Крепкая. Работящая. Сахар… . Москвы захотел?». «Поздно теперь… ». Отец отвернулся, приглаживая ладонью, упавшие на лоб, мягкие чёрные с проседью волосы. «Теперь вот внука увидел и понимаю, не прав. Наша он кость. Намётовская». «Нет, дед, не только. Я тебе вот скажу и тебе, возможно, будет неприятно. Но ты потерпишь. Знаешь почему?» Дед поднял на меня тёмные глазницы. «Потому, что кроме меня за упокой твоей бесноватой души уже никто, никто не помолится. Поверь. И ты будешь молчать и терпеть. Слышишь? Молчать и терпеть. Нельзя служить одновременно «Богу и мамоне». Нельзя одновременно служить «трону и алтарю». В истории это называлось, если не ошибаюсь, греческой моделью правления. Она неизбежно приводила к расколу и погибели. Я понятно говорю, дед? Вижу, не шибко. Ладно. Ты, вот, про храм разрушенный говорил. Да ты церковь в своей душе раньше того взрыва разрушил. Крещёный, некрещёный. Пьёт, не пьёт. Всех рассудил. И сына своего единокровного объявил вне закона. Твоего, «царского» закона. Только за то, что он полюбил? Дикость первобытная. От его любви я родился. И теперь за тебя молюсь. Почему именно я? Разве не противоречит это естеству человеческому? Сидишь ты, шипишь на всех. Проклясть нас готов. Если уже не проклял. Вот и рюмка твоя нетронутая стоит. Видно неприятно тебе с нами за моё здоровье вина выпить. За память свою хоть выпей. Высокомерен. Гордыня заела. Смири её, тогда и молитвы мои дойдут до святых угодников, и бабуле полегче станет. При жизни любить и жалеть не научился, так хоть… . Ладно. Время ваше, догадываюсь, ограничено, поэтому поднимаю сейчас эту рюмку за ваш упокой и вечную память. Пока жив я, так будет. Молитесь и вы за меня». Дед Николай, по-прежнему хмурый, встряхнул головой и огромной ладонью зло смахнул со стола рюмку. Она со звоном разбилась о батарею. Взял мою чайную кружку и вылил в неё всё, что осталось в бутылке. Помолчал, вздохнул. «Живи долго внук, и простите меня все, кого обидел». Залпом выпил. Отец, чуть заметно, кивнул и снова поправил упавшие на лоб волосы. Бабушка всхлипнула, так и не подняв головы. Дед Илья, закурив очередную сигарету, прошептал: «Бог простит всех нас… ». Пламя свечи качнулось в сторону деда Николая и погасло. Я встал. Прохладный ветерок прошёлся по моей голове, лицу, рукам. Казалось, что кто-то невидимый ласково гладит меня, как в далёком, далёком детстве. Другой ветерок легко потрепал мои волосы и проник холодком в плечо. Конечно. Конечно, они прощаются со мной. Наверно, они любят меня. Каждый по-своему. Какие они разные. И все невыносимо нужны мне. Они и есть моё прошлое. Страшно далёкие, но близкие люди, живущие в моей гостеприимной памяти… .

Когда-то и мы станем бесплотным, прохладным ветерком. Я знаю. Но пока сердце наше бьётся и ещё теплые руки, спешите, спешите говорить друг другу о вечной любви, целуйте глаза своих родных людей. Спешите запомнить запах детских волос. Не жалейте вы своего сердца, пусть оно останавливается и обливается горячей волной восхищения от прикосновения к родному человеку. Как же я люблю вас, мои бесценные! И верю, что любовь эта не закончится вместе с разрывом моего сердца. Она, как тень, будет всегда с вами. Будет направлять, и оберегать вас в нелёгкой жизни.

Помните, смерти нет.

Нет, пока тебя любят и помнят.

Пока помнят… .

«… Господи, любы неизречённая, помяни усопшие рабы твоя».

0