Sidebar

05
Ср, авг

Оничка-конокрад

Рассказы

Оничка-конокрадЖил-был Оничка-конокрад. Сколько себя помнил, всю жизнь мечтал такого коня уворовать, чтобы на нем в небо взлететь да землю с той высоты узреть. Ему этот конь и во сне и наяву виделся. Задерет Оничка голову вверх - облака плывут по небу, а среди них конь. Зайдет в займище - выйти не может: все-то ему мерещится тот самый конь. Проплывает он между березок, земли копытами не касаясь. Ах, до чего красив! Кажется, на дне реки и то Оничке конь виделся.

Сколько за свою жизнь Оничка у хозяев коней увел, трудно и сосчитать. Замки у конюшен и прочие хитрости ему преградой не были. Завидит у кого хорошего коня, пиши пропало.

«Вот, - думает, - кого я уж сколько годов разыскиваю». И украдет коня.

К обрыву реки его подведет, подпругу отпустит маленько, разгорячит коня и на полном скаку, со всего маху с обрыва - в реку. Себя не жалел да и коней тож. Все-то думал взлететь на коне. Да где ж там, если коню другое предназначение дадено.

Отлежится Оничка, тело его подживет, душа отгорюется. И за старое принимается. Сколько разов зарок себе давал, что все, мол, заживу, как все люди. Но это до случая. Как завидит доброго коня, затремит весь. Беспамятный становится... И находил на него евониый стих шалопутный. Матери все черевы вымотал, а угомону ему все нету.

Только сколько веревочке ни виться, конец-то все один будет. Споймали Оничку станичники. Поколотили всем миром. На шею хомут надели, дегтем обмазали, водили по улицам, бранили на чем свет стоит и плевали на него.

Вернулся Оничка домой ни жив ни мертв. Весь в крови, чисто резанина над ним была. Старуха-мать говорит ему, сама горько пла­чется:

- Сатановый ты дуралей! В кого ты такой сдался? Живешь хала-мала, как бездомовный шалажон. То ходишь шишки сбиваешь, то ле­жишь чурбак чурбаком. А хозяйство ширкопытом идет. Я к старости превзошла, никуда не гожая. Иль угомонишься, иль живой в могилу закопай!

- Все, - говорит Оничка, - не буду больше. Мечта моя непутевая, нету такого коня на целом свете. Нету, - говорит, - не буду больше людям досаждать.

И правда угомонился. За ум взялся. Стал по хозяйству управлять­ся. Мать не нарадуется. Невесту ему справную присмотрела. Сва­дебку сыграли. Наутро проснулась молодая жена - нету муженька, увеялся. И тепло от его непутевой головушки подушка не хранила. Завыла-заголосила женка. Позор-то. Бесчестье.

А Оничка виноватым себя не считал. Ему о молодой жене уже давно не думалось. Приснился Оничке сон в брачную ночь. Летит он на белом коне в голубом поднебесье...

Проснулся он. На душе туги-горечи много. По щекам слезы те­кут: туга-горечь выливается. Посмотрел на жену, хорошая женка, всем взяла. «Виноватый я скрозь, - думает Оничка, - однако не могу жить без мечты своей... Поймет - простит. А мать, она всегда про­стит. На то она и мать». Собрался тихо и вышел.

Долго блукал Оничка. По базарам-ярмаркам толкался. Пригля­дел-таки коня. «Этот, - думает, - самый лучший. У меня таких еще не бывало». И примеривает его к тому коню, что во сне ему привиделся в последний раз. Вроде бы смахивает на него. Вроде бы и нет.

Думает Оничка: «Что это я к своей мечте с сомнениями иду? Так оно ничо в моей жизни хорошего не будет». Прошла волна по его телу. Одно на уме: коня увести. Токо удача опять отвернулась от Онички.

Попался Оничка и на этот раз. Споймали его казачки и кричат:

- Знакомец! Расстрели твои мяса!

Надавали вгорячах тукманок. Били с усердием, чем попадя. Обы­чай такой: если второй раз споймался на таком деле, значит, неис­правный ты человек - принимай смерть. Однако ж и казаков понять можно: что без коня делать? Без коня как без рук. Приговорили обще­ством Оничку на кол посадить и через такие страшные муки смерти предать.

Лежит Оничка связанный на земле, словечка не проронит, ни охов, ни стонов от него не слышно, слезы токо текут.

Разжалобить хочет, ушляк, - кричат казаки. - Не выйдет, братец, шнсрпелися мы от тебя. О жизни своей поганой жалкуешь? Оничка побитые губы разлепил, говорит:

- Что об этой жизни жалковать, коль она непутевая?! Мечта была, ;i I еперя ее нету. Вместе с жизней уйдет и мечта моя.

- Что за мечта така? - спрашивают казаки. - Что ж в этой жизни мечтать, в ней жить надо.

- Мечтал я, - говорит Оничка, - коня такого найти, чтоб на нем н небо взлететь.

- Эка хватил, паря! Тебе мечтать, а нам жить. Так ты всех коней у нас изведешь.

- Несешь неоколенную, умеешь плесть, нечего сказать.

- Брешет, коломутит он нас.

- Кидает нам галок, а мы и ухи развесили.

- У меня эта заморока больно давно тянется, - сказал Оничка и вздохнул тяжело.

Тут в разговор старик встрял, много лет на этом свете поживший, много повидавший.

- Отпустите его, - говорит, - он вреда нам больше не сделает. Дайте ему судьбу до конца испытать.

- Ишо чо! - возмущаются казаки. - Не положено: второй раз по­пался, значит, не угомонится.

- Вишь, какой он заядловый да бесшабашный.

- Есть такой конь, - говорит старик, - при моем запоминании шел такой язык.

- Где? - спрашивает Оничка. - Душа моя иссохлась об нем. Напрягся, веревки лопнули, встал с земли. Глаза как у полоум­ного.

Дивится народ: вот какие силы страсть дает, ишь как взбугрился!

- В Заволжской степи, - отвечает старик, - у Белой Бабы в саду.

- Отпустите меня, братцы! - кричит Оничка. - Троньтесь серд­цем.

И на все четыре стороны кланяется. Казаки меж собой заспо­рили, да так густо, что, кажись, муха не пролетит. Застоял за него старик.

- Давай клятву, - говорят казаки, что в эти места не вернешься и шкоды делать не будешь.

- Клянусь, - говорит Оничка, - клянусь всем, что есть у меня, не возвернусь я сюды.

- Ешь землю, - говорят.

Схватил Оничка ком земли, съел его.

- Землей, - говорит, - клянусь.

Отпустили Оничку казаки, и отправился он в Заволжскую степь. «Таматко, - думает, - я себе конем раздобудусь». Долго ли, коротко ли он ходил. Увидел вдруг сад. Кажись, мимо этого места столько разов проходил, никакого сада не было. А тут на тебе! Такой сад роскошный, залюбуешься. Ветки от яблок к земле свисли. Вот-вот переломятся. Яблоки-то, яблоки - величиной с баранью голову. Чу! Кажись, конс­кое ржанье. Иль послышалось? Замерло внутри у Онички. Поджалось. И пошел он от деревца к деревцу на то ржание. Крадучись, чтобы ни стуку, ни груку. Домик увидел. Неказистый такой. А рядом конюшня-дворец. Смазал Оничка петли у дверей. Засовы отодвинул - не громых­нули даже. И прошел в конюшню.

Вот он! Вот он, конь! Вот она, мечта заветная! Не конь - огонь! Подхватистый, белый, словно кипельный. Грива шелком отливает. Хвост до земли волной стелется. Тонконогий, грудистый, ухи навос­трены. Сказка! Стоит цепями прикованный к чугунным плитам. «Да за что ж тебя так-то?!» - ужаснулся Оничка. Подошел к коню. Серд­це колотится. Сахарок из кармана вытащил. А тот не берет. «Стран­ное дело», - думает Оничка. Погладил коня, приласкал. Вроде идет на ласку: будет дело. Обмотал копыта тряпками. Пилку вытащил, стал толстенные цепи пилить. Чувствует, кто-то стоит над ним. Му­рашки по спине поползли. Холодная испарина на лбу выступила. Обернулся. Стоит перед ним Белая Баба. Насупистая. Белая-белая, будто мукой обсыпана: и одежда, и лицо, и волосы... Токо глаза ян­тарем отливают.

- А-а-а, - говорит, - вот и конюх явился.

Ужаснулся Оничка, хоть не трусого десятка был. Однако отудобил и пошел на хитрость. Шапку с головы сдернул. Поклонился.

- Ага, в услужение к вам пришел наниматься. Говорит, а сам бодрится.

- Чай, думал поживиться. Смотри, я баловать не люблю.

Оничка глаз скосил, видит, цепь, которую он пилил, мигом зарос­ла. И следов никаких. Тряпки, что на копытах были, истлели и пропа­ли. «Конец мне, - думает. - Но хоть коня повидал».

Белая Баба говорит:

- Это еще, Оничка, не конец твой. На первый раз прощаю. Оничка кланяется. Благодарит.

- Иди, - говорит Белая Баба, - хозяйство покажу. Завела в амбар.

- Вот, - говорит, - овес. По горсти в день давать будешь. В саду колодец показала.

- Воды будешь давать по три кружки. Утром, в обед и вечером. Гляди, если непорядки за тобой найду.

Как можно, - говорит Оничка. А сам думает: «Пропадай моя головушка».

Ушла Белая Баба по своим делам. У нее дела известные: пройдет но хлебному полю - опадет зерно, ветром колос выдует; стадо на-встречу попадется - и животине конец, издохнет. Спят, к примеру, косари усталые. Белая Баба рядом постоит - будут потом они всю

жизнь головой болеть-маяться. На люди редко Белая Баба показыва-

лась. Исподтиха свои вреды делала.

Вот, значит, ушла Белая Баба. Пошел Оничка к коню. Приласкал. Почистил. Гриву, хвост расчесал. Заплакал: ах, какой красавец. Вот на нем бы в небо взлететь. Да не судьба. «А почему, - думает, - не судьба? Сколько я страданий принял из-за него. Семь бед - один от-вет. До свершения своего не отступлюсь». Взял пилочку и к коню подступился. Глядь, а пилочка у него на глазах ржой покрылась и рассыпалась в пыль. Обернулся Оничка. Сердце замерло. Белая баба стоит. Говорит:

- Ты, я вижу, продувна бестия. Последнее тебе мое слово. Еще pаз ослушаешься - и сгинешь.

Остался Оничка у Белой Бабы жить. Каждый день коня чистит, холит, дает горсть овса да три кружки воды. Измаялся. Истосковался. Вот она, мечта! Рукой дотронуться можно. И - нет мечты. Несбыточ­ная, значит. Вот маята-то. Сосет душу неведома болезнь.

Не выдержал как-то Оничка, подошел к коню. Горе его взяло, сердце закипело. Все, что на душе было, шепчет-говорит. Слезами его обливает. Цепи, коими конь скован, кажись, зубами бы перегрыз. Вдруг говорит ему конь человеческим голосом:

- Мы с тобой сродни. У нас одна с тобой мечта - в небо взлететь. Дай мне три мешка овса да воды тридцать ведер. А с цепями я сам \ правлюсь.

Подивился чуду Оничка. Но в послушание вошел. Набрал овса мешок. Смотрит, а овес-то не простой, зерно ярким блеском отлива-ет. «И как, - думает, - раньше-то не догадался».

Скормил коню мешок овса. Тряхнул конь цепями. Держат цепи. Не та еще сила. Скормил еще мешок. Все одно - мало. Третий мешок скормил Оничка коню.

Говорит конь: Жар у меня внутри, воду давай быстрей.

Стал Оничка воду бадьями таскать. Руки себе пооборвал. Страх за душу заходит, как бы Белая Баба не вернулась.

На тридцатом ведре заржал конь. Струной вытянулся. Распались пени, словно паутинки. Еле-еле успел Оничка ухватить за гриву, на него вскочить, как тот взмыл в небеса.

И за облака.

И выше.

Наполнилась восторгом Оничкина душа. Осуществилась его меч­та! Все страдания-горести позади. Земля большая взору открылась. Небеса бездонные. Даже птиц не видать. Пашни да леса, деревни и города плывут внизу. А люди совсем махонькие, словно букашеч-ки. Со своими заботами по земле ходят-маются. Засмеялся Оничка счастливым смехом, за себя гордый.

День летает на коне Оничка. Нет счастливей его человека. Ночь наступила, тож хорошо. Звезды да луна совсем близко. За три дня облетел Оничка всю матушку-землю. Насмотрелся чудес всяких. Го­ворит Оничка коню:

- Однако нам на землю надо, передохнуть малость. А конь отвечает:

- Скрепи себя. Нельзя мне на землю, схватит меня Белая Баба, и тебе погибель будет.

- И то правда, - отвечает Оничка.

Летают, значит, дальше. Месяц проходит, другой. Защемила сердце Онички тоска-лиходеюшка. Хочется босиком по траве рос­ной походить, тело затекшее размять. Так захотелось, прям спасу нет.

Дымком знакомым потянуло. Посмотрел Оничка вниз. Над ху­тором своим пролетает. На его подворье мать-старуха стоит, рядом жена, а чуть поодаль дите малое в траве-мураве копошится. «Никак, - думает, - сын мой. Это ж сколько я годов дома-то не был. Эх, душа моя косолапая! Заплутало мое счастье». Просит Оничка коня слезно: спусти да спусти на землю.

- Совесть меня зазрела. Не ценил я цены в жизни.

- Не могу, - отвечает конь, - мое место здесь, в небе. «А мое, - думает Оничка, - видать, на земле».

- Спустись, - просит он, - хоть пониже, я спрыгну. Если убьюсь, приму смерть без запинки. Не могу я больше летать, хочу по родной земле ходить.

- Не примет тебя родная земля. Сам ею клялся...

- Все одно, - говорит Оничка, - сжалься надо мной.

- Ну что ж, - говорит конь, - ты меня спас от Белой Бабы. Войду я в твое положение.

Спустился конь пониже к земле, токо что копытами травы не кос­нулся. Спрыгнул Оничка на землю.

Ушла земля из-под Оничкиных ног. Закружилась кругом голо­вушка. Упал он навзнык. Конь сразу взмыл вверх и пропал в небе­сах.

Лежит Оничка на траве, встать не может, отторгает его земля, зыбится, трясется. Даже спиной и то не дает близко прислониться. День, лежит Оничка, два, муки принимает. Слабехонек, силушки нет. О своей жизни думает.

Вдруг подходит к нему мать.

На, - говорит, - хлебушка пожуй. Видно, устал ты, давно не евши. Испей крещеной воды с Дона.

И дает Оничке сухарик. Взял Оничка сухарик, разгрыз. Водички испил. Откуда силы взялись. Встал он на ноги. Хоть дрожь в коленках, а стоит уверенно. Приняла, знать, мать-земля. Стоит, смотрит, радуется. Вот она, родимая сторонушка! Правду говорят: нет милее места, где тебе пупок резан.

0