Sidebar

28
Пн, сен

К истории одной политической кампании в 1930-е гг.

А.П. Скорик

Скорик Александр Павлович — кандидат исторических наук, доктор философских наук, профессор, заве­дующий кафедрой Южно-Российского государственного технического университета (Новочеркасского политехнического института).

8 февраля 1936 г. газета «Правда» вышла с редакционной статьей «Советс­кие казаки», в которой утверждалось, что «основная и подавляющая масса казачества сжилась и сроднилась с колхозным строем, сжилась и сроднилась с советской властью, покончив с проклятым прошлым, когда казачьи райо­ны, особенно Дон и Кубань, были оплотом контрреволюции и гнездом анти­советского саботажа. Казачество стало советским не только по государствен­ной принадлежности, но и по духу, по устремлениям, по преданности совет­ской власти и колхозному строительству» '. Эта статья, вкупе с прошедшим 13—16 февраля съездом передовиков животноводства, где выступали пред­ставители донских и терских казачьих колхозов, ознаменовала начало кампа­нии под лозунгом «за советское казачество».

Направляемые сталинским руководством общественно-политические мероприятия по отношению к казакам, обычно именуемые кампанией «за советское казачество», получили некоторое отражение в ряде исследований2. Однако существуют аспекты этой кампании, требующие дальнейшего осве­щения. В новейшей историографии позитивные мероприятия советской вла­сти по отношению к казачеству в 1930-е годы в большинстве случаев рас­крываются лишь фрагментарно (впрочем, и в советский период обычно ограничивались краткими упоминаниями). Отчасти это следствие продолжа­ющегося угасания исследовательского интереса к коллективизации (с кото­рой неразрывно связана судьба казаков, в основной массе к XX в. земле­дельцев), отчасти — из-за укоренившегося мифа «о том, что Советская власть все время проводила по отношению ко всему казачеству только одну, реп­рессивную политику»3.

Между тем изучение кампании «за советское казачество» представляется перспективным не только с точки зрения истории казачьих общностей: ана­лиз государственной политики по отношению к казачеству во второй поло­вине 1930-х годов позволяет лучше понять процесс формировании социаль­ной базы сталинского режима.

Уже обстоятельства развертывания кампании «за советское казачество» вызывают вопросы. Упомянутая статья «Правды» ознаменовала начало кам­пании. Но ее подготовка отразила некую неуверенность, рассеянность внимания исполнителей, что затрудняет датировку начала подготовительной ра­боты и может рассматриваться как свидетельство колебаний советского ру­ководства относительно того, стоит или нет менять политику по отношению к казачеству.

Конечно, Б.П. Шеболдаев и Е.Г. Евдокимов, возглавлявшие парторга­низации Азово-Черноморского и Северо-Кавказского краев, где значитель­ную часть населения составляли донские, кубанские и терские казаки, не могли не затрагивать «казачий вопрос» в своих выступлениях. В 1935 г. они почти одновременно заговорили о казаках-колхозниках в весьма доброжела­тельной тональности, в унисон утверждая, что казачество утратило классо­вую дифференциацию, стало единым, верным советской власти.

Первый секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) Евдокимов в октябре 1935 г. произнес речь на встрече с колхозниками и представителями руководства Суворовского района. Он затронул ряд хозяйственных вопросов колхозной жизни, но уделил внимание и казакам. «По-моему, у нас и казаче­ства нет», — заявил он. Оно «распалось на две части»: одна эмигрировала, другая «пошла за нами, стала полноправными гражданами нашей страны, по-моему, у нас теперь есть колхозники, а не казаки, верно или нет?.. Мы все строители новой жизни», так что делить население края «на казаков и мужиков особенно строго не приходится»4.

По существу, эти слова, полностью укладывавшиеся в русло предше­ствующей политики большевиков по отношению к казачеству, содержат констатацию устранения сословного статуса казаков в период коллективиза­ции. Поскольку же через три месяца после этого выступления началась кам­пания «за советское казачество», высказывание Евдокимова может свиде­тельствовать либо о том, что секретарь крайкома не был осведомлен об изме­нении политики в «казачьем вопросе» (что представляется маловероятным), либо о том, что он еще не получил соответствующих указаний из Москвы.

Правда, в той же речи Евдокимов поспешил оговориться: растворение казаков в составе колхозников «отнюдь не значит, что не нужна та лихость, та смелость, то владение конем», какими отличаются казаки. «Нам это очень нужно»5. Но эти слова плохо соотносились с заявлением о том, что «у нас казачества нет», и придавали речи некую сумбурность, как если бы он сам не знал, какой позиции следует придерживаться. Эта оговорка едва ли свиде­тельствовала о переходе к новой политике в отношении казачества.

Бросается в глаза еще один пассаж в речи Евдокимова. Как было при­нято в советской агитационно-пропагандистской работе, он делил жизнь казачества на два этапа: «проклятые времена царизма» и наступивший при советской власти рай. Изобразив тяжелую жизнь казаков в условиях само­державия, он предложил слушателям сравнить «старую вольность казаков» с положением колхозников: «Я спрашиваю вас, кто вольнее наших колхоз­ников, когда мы твердо на ногах стоим… Казаки в старину считались воль­ные люди, а воля была такая, что паспорта постоянного даже не имели, не могли поехать заработать, только головы свои подставляли, когда это нужно было самодержавию»6. Если слова Евдокимова о том, что «у нас казачества нет», заставляют усомниться в его осведомленности о намерениях советского правительства, то изречение о паспортах должно было озадачить аудиторию: неужели первый секретарь крайкома не знал, что колхозники лишены пас­портов и являются настолько же «крепкими колхозу», как казаки в царское время — своему сословию?

Более определенно высказывался первый секретарь Азово-Черноморс-кого крайкома Шеболдаев. В конце 1935 г. в газетах и отдельной брошюрой была напечатана его статья «Казачество в колхозах», где освещались успехи «колхозного строительства» в казачьих станицах Дона и Кубани. Шеболдаев не прошел мимо фактов сопротивления казаков политике коллективизации, утверждая, в частности, что «кулацкий саботаж хлебозаготовок» 1932 г. про­явился с особой силой в казачьих станицах Кубани7. Однако, отдав должное обличению «кулаков», Шеболдаев наибольшее внимание уделил организаци­онно-хозяйственным достижениям казачьих колхозов и казаков-колхозни­ков Дона и Кубани, отметил рост просоветских настроений.

Подбор материала, выводы и общий позитивный тон выступления Ше-болдаева позволяют расценить его как одно из первых подготовительных мероприятий кампании (5 декабря 1935 г. эта работа была помещена в «Прав­де»). Шеболдаев расценивал «огульное недоверие к казакам» как «старые представления», которые «живучи» и связаны «с воспоминаниями о про­шлой борьбе, с непониманием того пути, который проделало казачество за годы революции и коллективизации»8.

После этого выступления Шеболдаева в «Правде» наступило молчание, сохранявшееся практически до февральского съезда передовиков животно­водства и появления редакционной статьи «Советские казаки».

Заслуживают внимания данные анкетирования участников конного про­бега вокруг Кавказского хребта, проведенного в декабре 1935 — феврале 1936 года9. Большинство участников пробега составляли колхозники Северо-Кав­казского края из национальных районов, а также русских и казачьих сел и станиц. В анкетах указана национальность конников-горцев: среди них были осетины, карачаевцы, аварцы, даргинцы, балкарцы. Остальные участники пробега были записаны как «русские» или (реже) «украинцы». Но среди них находились и терские казаки как субэтническая группа русского народа. В анкете участника пробега Г.И. Пышко, табунщика колхоза «Ударник» Суво­ровского района, в графе национальность написано «русский», но в личном деле указано, что он родился в 1901 г. в «семье крестьянина-казака» "'. При этом уже в начале марта 1936 г., когда те же кавалеристы и ряд новых конни­ков отправились в скоростной пробег по маршруту Пятигорск — Ростов-на-Дону ", в прессе появились упоминания о терских казаках. Так же назвал их Евдокимов в выступлении на торжественном пленуме Ростовского горсовета 15 марта 1936 г.: «конная бригада терских казаков и колхозников-горцев»12.

Метаморфозы с определением субэтнической принадлежности участни­ков конного пробега вокруг Кавказского хребта свидетельствуют о перестра­ховке организаторов подготовки кампании «за советское казачество». Пробег мог быть использован как доказательство достижений колхозного казачества и дружбы казаков и горцев Кавказа, основанной на идеалах социализма. Но в таком виде подавался лишь пробег Пятигорск — Ростов-на-Дону, совер­шенный уже в ходе кампании «за советское казачество». О некоей «внезап­ности» кампании также свидетельствует замалчивание потенциала казаче­ства при организации «кружков ворошиловских кавалеристов» (конно­спортивных добровольных организаций, создававшихся на общественных основах в колхозах и совхозах с целью подготовки молодежи для службы в кавалерийских частях РККА). Первые такие кружки на Юге России были созданы в декабре 1935 г., но о том, что казачья молодежь будет играть в них важную роль, власти заговорили лишь после начала кампании «за советское казачество»|3.

В Москву на съезд передовиков животноводства в феврале 1936 г. донс­ких казаков, которые опаздывали, доставили на самолетах, но на съезде ни­как не были выделены представители казачьих колхозов Кубани; возможно, власти не могли забыть кубанцам их особо активную роль в «кулацком сабо­таже хлебозаготовок» 1932 года.

Импровизированность кампании «за советское казачество» породила у донских, кубанских и терских казаков впечатление «внезапности» смены госу­дарственной политики по отношению к казачьим общностям, вызвала у них недоумение. В ходе кампании многие из них задавались вопросом: «Почему так получается, что Советская власть искореняла казачество, а теперь о нем пишет в газетах и хвалит его?», «Почему о казаках стали много говорить, не трусит ли Советская власть?», «Никак не вдолблю в свою голову, почему это Советская власть вспомнила за нас, казаков, и делает нам такие почеты» '".

Только после официального старта кампании «за советское казачество» местные власти стали демонстрировать лихорадочную активность. Бюро Азово-Черноморского крайкома ВКП(б) 26 февраля 1936 г. специальным поста­новлением обязало райкомы ознакомить местное население с передовицей «Правды» и статьей Шеболдаева, провести беседы о роли казачества в «стро­ительстве социализма» и т.д.|5 В середине марта в Ростове состоялись гран­диозные торжества с участием донских, кубанских и терских казаков (тер­цы прибыли в Ростов в конном строю). В конце марта в Северо-Кавказском крае состоялся праздник в связи с ответным визитом донских и кубанских казаков 16. Руководство Азово-Черноморского и Северо-Кавказского краев провело и другие подобные мероприятия, неизменно встречавшие поддерж­ку самих казаков, которые действительно испытывали эйфорию в связи с резким потеплением государственной политики по отношению к ним. Впро­чем, традиционная кампанейщина повлияла и на такие мероприятия. На совещании секретарей горкомов и райкомов ВКП(б) Северо-Кавказского края в августе 1936 г. Евдокимов осуждающее говорил, что «до сих пор мы не можем ответа дать, как у нас работа идет с казачьей молодежью. Что мы реального сделали из решения ЦК партии» |7.

Имеющиеся в нашем распоряжении документы не дают ответа на воп­рос, кто положил начало кампании: Шеболдаев, автор статьи «Казачество в колхозах», С.М. Буденный, не раз выступавший на съездах и митингах «со­ветских казаков» в 1936 г., или сам И.В. Сталин? Какова роль в этой кампа­нии М.А. Шолохова? Со всей очевидностью можно лишь утверждать, что никакая инициатива не могла получить продолжения без одобрения Стали­на. Сталин фактически благословил кампанию «за советское казачество», благосклонно выслушав на съезде передовиков животноводства выступления казаков-колхозников и пожав им руку ltf. Вернувшись домой, они убежденно и восторженно рассказывали станичникам, что «правительство очень хорошо относится к казакам. Сам Сталин им в ладоши хлопал и смеялся» 19.

Очевидно, благословляя развертывание кампании «за советское казаче­ство», Сталин действовал в духе большевистского принципа «нравственно все, что полезно делу освобождения пролетариата», Если что-либо из насле­дия досоветской России обещало быть полезным для «строительства социа­листического общества» (точнее, для укрепления сталинского режима), «вождь» был готов это использовать. Об этом Сталин высказался на встрече «проле­тарских писателей» у М.А. Горького 28 октября 1932 г.: «Вот некоторые вы­ступали против старого,.. Почему? Почему все старое плохо?.. Ильич всегда говорил, что мы берем старое и строим из него новое. Очищаем старое и берем для нового, используем его для себя. Будьте смелее и не спешите все сразу уничтожать»2". Казачьи же традиции и черты менталитета, как следова­ло из редакционной статьи «Правды», могли оказаться очень полезными ук­реплению обороноспособности СССР.

Одобрив кампанию «за советское казачество», Сталин, однако, не спе­шил публично выступать с какими-либо заявлениями о своем доброжела­тельном отношении к казачеству. По сути, в 1936 г. Сталин поступил точно так же, как в августе 1925 г., когда казаки станицы Горячеводской во время празднования её столетия, избрали генсека своим почетным станичником. Получив от секретаря Терского окружкома Котляра свидетельство о при­своении ему звания «почетного казака», Сталин (находившийся в это время в Сочи) отправил в Горячеводскую следующий ответ: «Казачеству Горяче­водской станицы Терского округа. Примите братскую благодарность за ока­занное вами доверие. Клянусь служить верой и правдой рабочему классу и всем трудящимся нашей великой страны»21. Не зная всех обстоятельств дела, из этих трафаретных фраз невозможно было понять, за что Сталин благодарил казаков. Ясно лишь, что он сохранял известную сдержанность в отношении казаков, пусть и «советских», и в ходе кампании «за советское казачество».

Этим данная кампания заметно отличается от многих других мер в отно­шении деревни, когда Сталин не избегал брать на себя инициативу и ответ­ственность за принятие решений, непопулярных среди значительной части большевиков (достаточно вспомнить его решительное выступление в защиту личных подсобных хозяйств на 2-м Всесоюзном съезде колхознике в-ударни­ков в феврале 1935 г. или нежелание прислушаться к рекомендациям о лик­видации последних единоличных хозяйств, поступавшим во время обсужде­ния Конституции 1936 г.). Если в ходе многих других кампаний и политичес­ких акций ведущая роль Сталина несомненна, то в таком скользком вопросе, как пересмотр отношения к казачеству, его политическая интуиция подска­зывала ему не проявлять особой активности.

О мотивах и характере кампании «за советское казачество» историогра­фия не содержит исчерпывающих и убедительных суждений. До сего време­ни актуален заданный в 1997 г. В.Е. Щетневьш вопрос: «Что означала статья в «Правде» о «советском казачестве», опубликованная в 1936 году?»22. Зачем вообще советскому руководству понадобилось выделить казаков в общей массе колхозников и что собой представляла кампания «за советское казачество»: переход к возрождению казачьих общностей, попытку использования воен­но-мобилизационного и хозяйственно-производственного потенциала каза­ков, стремление ликвидировать возможные социальные основы формирова­ния «пятой колонны» или что-то еще?

В советской литературе о причинах кампании судили по передовице «Правды», ссылавшейся на рост просоветских настроений среди казаков в результате укрепления колхозного строя и важность военных традиций каза­чества для укрепления обороноспособности23. Эти положения, повторявши­еся в прессе и выступлениях советско-партийных чиновников, практически в неизменном виде перекочевали в историографию24.

Значение перемен, происшедших в результате «колхозного строитель­ства», действительно, нельзя недооценивать, К 1936 г., по сравнению с нача­лом десятилетия, позиции колхозной системы заметно укрепились в резуль­тате «неонэповских» мероприятий правительства 25 и резкого сокращения численности единоличных хозяйств, проведенного после совещания в ЦК в июле 1934 года26. В результате организационно-хозяйственного укрепления колхозов усилились проколхозные и просоветские настроения среди кресть­ян и казаков Юга России, особенно среди молодежи.

Молодые колхозники, неважно, происходили они из единоличников или казаков, были готовы поддерживать власть. Работники районных властных структур Наурского района Орджоникидзе веко го края, оглядываясь на ми­нувшие годы, отмечали в 1940 г., что население района состоит «преимуще­ственно из сословия Терского казачества», и здесь во время коллективизации были случаи убийств «лучших активистов казаков». Однако «молодое казаче­ство… закалилось в годы коллективизации, в борьбе с кулачеством и дало стране ряд лучших людей в РККА и на производство, а также в славные ряды нашей коммунистической партии большевиков»27.

Но если исходить из намерений советской власти ликвидировать каза­чество как сословие, то растворение казаков в массе колхозников должно было только радовать советских идеологов. Поэтому благоприятные измене­ния в деревне сами по себе не могли стать основанием для кампании «за советское казачество». Их следует рассматривать в комплексе с намерениями советского правительства использовать военно-патриотические традиции казачества для укрепления обороноспособности СССР28.

В то же время выявляется и ряд других причин смягчения политики по отношению к казачеству. Как полагал П.Г. Чернопицкий, власть начала «поддер­живать и использовать традиции казачества» с целью восстановления живот­новодства, разрушенного в результате бедствий коллективизации и неумело­го хозяйствования в колхозах29. Указывают также на деятельность «много­численной казачьей эмиграции за рубежом, интерес к трагической судьбе казачества со стороны мировой общественности, во многом вызванный рома­ном М.А. Шолохова «Тихий Дон». Некоторые исследователи даже утвержда­ют, что именно «Шолохов способствовал возвращению казачества на военную службу, что для него было принципиально важным»30.

По мнению Ш. Фицпатрик, примерно с середины 1930-х г.г., в преддве­рии принятия новой советской Конституции, «примирение с бывшими клас­совыми врагами» стало «основным девизом партии»3|. Действительно, ведь в Конституции СССР было даже провозглашено право единоличников на су­ществование зг (несмотря на то, что в период ее обсуждения неоднократно звучали требования окончательно искоренить эту социальную группу33). В таком случае выглядит вполне логичным и «разрешение» казачеству занять свое место в советском обществе.

Представляется важным и еще один мотив — стремление центрального и местного руководства привлечь на свою сторону симпатии казаков ввиду на­ционально-политической сложности Южно-Российского региона. Учитыва­лось наличие антисоветских настроений среди части горцев Северного Кав­каза и у населения немецких колоний, что было вызвано политикой самого сталинского режима, в первую очередь коллективизацией34. Отсюда вполне понятна радость властей Юга России по поводу кампании «за советское каза­чество», ввиду явно выраженной позиции большинства казаков к сотрудни­честву с советской властью (либо, по крайней мере, к сосуществованию с ней). Не случайно в декабре 1936 г. первый секретарь Северо-Кавказского крайкома В.И. Рябоконь расценил нормализацию отношений власти и казаче­ства как «крупнейший политический факт для нашего края и крупнейший политический плюс с точки зрения подведения итогов года» 3i. Евдокимов (уже в должности первого секретаря Азово-Черноморского крайкома) был более категоричен в суждениях, говоря летом 1937 г.: «Казачество прочно ста­ло на колхозный путь», под руководством большевиков оно «сокрушает и будет сокрушать и впредь всякие попытки врагов вредить колхозному делу»зь.

Среди разнообразных факторов, вызвавших кампанию «за советское ка­зачество», вряд ли возможно выделить какие-то наиболее важные.

Кампания «за советское казачество» не означала, однако, возрождения казачества как особой социальной группы в составе советского общества. Советская власть не желала (да и не могла) воссоздавать казачество как со­словие, ибо это противоречило бы ее же собственной политике 1920-х годов, когда казаки лишились своего сословного статуса. Прежнее автономное по­ложение казачьих областей, «титульное» население которых имело целый ряд льгот и привилегий, в советское время уже было неприемлемо. Показа­тельно в этой связи, что в ходе кампании среди знаменитых вождей казаче­ства всегда прославляли Степана Разина и Емельяна Пугачева, но крайне редко — Кондратия Булавина, возглавлявшего движение с выраженным стрем­лением к восстановлению независимости Дона от Российского государства37. А такие помыслы у многих казаков все еще оставались, чему в немалой мере способствовало то обстоятельство, что в казачьих общностях было распрост­ранено понимание себя не просто как сословия, но именно нации, народа. Поэтому многие казаки надеялись, что им будут предоставлены равные пра­ва с другими национальностями, в том числе и право на самоопределение, на автономию.

В 1936 г. донские казаки К. Крючок, Маляхов, Самсонов написали Ста­лину, К.Е. Ворошилову и С.М. Буденному письмо, в котором благодарили «вождей» за внимание к казачеству и обещали верно служить советской вла­сти: «Шлем пламенный привет и Великую любовную благодарность [за] по­становления [о] Красной казацкой военной службе. Мы обещаемся и будем при всяких попытках буржуазии защищать наш Советской Союз стойко и крепко и ни одной минуты не бросим в неотпоре». Казалось бы, обычное верноподданническое послание, написанное, правда, весьма безграмотно, но искренне. Однако после всех благодарностей и заверений в верности казаки написали нечто неожиданное: «Просим организовать между нами Красно-Казацкую Автономную Советскую Социалистическую Республику. Дабы бо­лее нам, Красным казакам, сплотиться на отпор буржуазии, также и не быть с другими национальностями и иметь право [на автономию], как и все ос­тальные нации. Просим и Ц.И.К. разрешить это предложение и опублико-вать в газетах». При этом авторы письма утверждали, что это пожелание ими выражено «со слов усех казаков — донских, кубанских и … ских, (очевидно, терских. — А. С.)» 38.

Показательны также имевшие место в ходе кампании попытки объявить казаками все население Дона, Кубани и Ставрополья 39: здесь уже можно говорить об «оказачивании» с целью не допустить реанимации сословной замкнутости казачества. При этом некоторые бывшие «иногородние» дей­ствительно надели казачью форму. На 18 июня 1936 г. в Ростове были наме­чены краевые конно-спортивные состязания, и уже в мае к городу стали подтягиваться отряды участников-казаков из разных районов Азово-Черно-морского края. Во второй половине мая в Новочеркасск прибыл отряд севе-ро-донских казаков, причем среди них были и вчерашние «иногородние», некоторые — даже из числа немецких колонистов. Как сообщали журналис­ты, «в полной казачьей форме прибыли [в Новочеркасск] Петер Богер и Фридрих Копф, колхозники немецких артелей "Сталинфельд" (Волошине-кии район) и "Ленинфельд" (Мальчевский район)»40.

Развернутая кампания не означала резкой смены курса по отношению к казакам. В противовес натянутым и политизированным заявлениям о яко­бы проводившемся в период коллективизации «тщательно скрываемом», «латентном» расказачивании'11 (некоем «антиказачьем заговоре»), источни­ки свидетельствуют, что политика по отношению к казакам строилась на социально-классовом принципе (при том, что власти издавна с недоверием и подозрением относились к большинству казаков, видя в них приспешни­ков царизма и контрреволюционеров). Зажиточная верхушка казачьих со­обществ подлежала ликвидации, а масса «трудового казачества» привлека­лась к союзу с большевистским режимом 42 (другое дело, что казаки были более зажиточны по сравнению с иногородними и поэтому чаще подверга­лись репрессиям; в связи с этим Шеболдаев в январе 1931 г. указывал, что все это ни в коей мере не свидетельствует о «расказачивании»113). От «перегибов» же, являвшихся во время коллективизации не исключением, но правилом, в равной мере страдали и казаки, и иногородние.

Кампания, по существу, имела характер социального конструирования «советского казачества», но не возрождения прежнего. Сталинский режим был намерен использовать в военных интересах лишь военно-хозяйственный потенциал казачества; с этим согласны практически все исследователи. Если в царской России казаки являлись сословием воинов-земледельцев, то в со­ветское время распространялось мнение, что «казак-колхозник это — не только лихой "рубака" и всадник. Он должен быть и образцовым производственни­ком в колхозе, помня, что сила страны в грядущей войне — в незыблемом, крепком тыле»44. Но воссоздавать в целом казачий жизненный уклад советс­кое руководство не стремилось и, более того, постоянно напоминало казакам-колхозникам, что в социальном отношении они уже другие люди. Буденный в этой связи утверждал, что «сегодняшние казаки — советские казаки, ничего общего не имеющие со старым, позорным прошлым. Это — социалистические казаки, являющиеся неотделимой частью великой трудовой семьи народов СССР»45.

Намеченная в конце 1935 г. и развернутая в феврале 1936 г. кампания «за советское казачество» объяснялась рядом расчетов и предположений со­ветского руководства во главе со Сталиным, из которых стремление исполь­зовать военно-патриотические традиции казачества представляется наиболее очевидным. Эта кампания являлась не возрождением казачества, но призна­нием права на существование тех его специфических черт, которые могли быть использованы в интересах СССР; сохранение этих особенностей озна­чало и сохранение казаков как субэтнической группы русского народа. Каза­чество, к середине 1930-х годов в подавляющем большинстве колхозное, в целом сочувственно откликнулось на инициативу власти; казаки были гото­вы защищать советскую Родину, что они и доказали в годы Великой Отече­ственной войны.

Примечания

1. Советские казаки. В кн.: Казачество под большевистским знаменем. Пятигорск. 1936, с. 30.

2. См.: Ленинский путь донской станицы. Ростов-н/Д. 1970, с. 99—101; Очерки истории партийных организаций Дона. Ч. 2. Ростов-н/Д. 1973, с. 271; ВОСКОБОЙНИКОВ Г.Л., ПРИЛЕПСКИЙ Д.К. Казачество и социализм. Ростов-н/Д. 1986, с. 118—133; Дон советс­кий. Ростов-н/Д. 1986, с. 111; Очерки истории Ставропольского края. Т. 2. Ставрополь. 1986, с. 156—157; Казачий Дон. Ч. 1. Ростов-н/Д. 1995, с. 123; Донские казаки в прошлом и настоящем. Ростов-н/Д. 1998, с. 321-322; ВОДОЛАЦКИЙ В.П., СКОРИК А.П., ТИКИД-ЖЬЯН Р.Г. Казачий Дон. Ростов-н/Д. 2005, с. 149.

3. ЧЕРНОПИЦКИЙ П.Г. Об одном историческом мифе. В кн.: Кубанское казачество: три века исторического пути. Краснодар. 1996, с. 277.

4. Государственный архив новейшей истории Ставропольского края (ГАНИ СК), ф. 1, оп. 1, д. 71, л. 47, 50.

5. Там же, л. 51.

6. Там же, л. 50.

7. Помимо общих слов о «кулацком саботаже», Шеболдаев попытался переложить ответствен­ность за голодомор 1932—1933 г.г. со сталинского режима на «кулаков», поместив в работе удивительный по циничности пассаж: «озлобленность врага доходила до того, что отдель­ные матерые кулаки из казачества, скрывая от хлебозаготовок в ямах тысячи пудов хлеба, доводили себя и собственных детей до голодной смерти» (ШЕБОЛДАЕВ Б.П. Казачество в колхозах. — Колхозный путь, 1935, № 11, с. 4).

8. ШЕБОЛДАЕВ Б.П. ук. соч., с. 6.

9. Участники пробега стартовали из Пятигорска 11 декабря 1935 г., двинувшись к побережью Черного моря, в Сухуми. Оттуда группа направилась в юго-восточном направлении: в Тиф­лис, затем в Баку. Из Баку конники двинулись к северо-западу, вдоль побережья Каспий­ского моря и, посетив Дербент, Махачкалу, Грозный, Орджоникидзе и Нальчик, 14 февра­ля 1936 г. вернулись в Пятигорск. Пробег был совершен, таким образом, за неполных пять недель.

10. ГАНИ СК, ф. 1, оп. 1, д. 173, л. 13, 18, 25, 30, 37, 45, 54, 62, 70, 76, 81, 86, 91, 96, 102, 104, ПО, 113, 122, 130, 133, 141, 148, 154, 162, 170, 178, 185, 191; д. 174, л. 3, 12, 21, 30, 38, 47, 57, 67, 77, 86, 96, 103, НО, 117, 124, 131, 138, 145, 154, 162, 167.

11. Первоначально планировалось, что участники этого пробега финишируют в Миллерове. Однако в связи с развертыванием кампании «за советское казачество» планы были пере­смотрены: теперь участникам пробега следовало прибыть в Ростов, чтобы представлять терское казачество на торжествах по случаю признания казаков полноправными членами «социалистического общества».

12. Казачество под большевистским знаменем, с. 15.

13. Характерный призыв содержался в майском номере журнала «Социалистическая реконст­рукция сельского хозяйства» (с. 16): «Поход молодого колхозного казачества за обучение верховой езде, поход за выращивание хороших колхозных коней, годных не только для обработки колхозной нивы, но и для обороны советских границ, должен быть всемерно поощряем и повсеместно распространен».

14. Трагедия советской деревни. Т. 4. М. 2002, с. 725, 753.

15. ВОСКОБОЙНИКОВ ГЛ., ПРИЛЕПСКИЙ Д.К. ук. соч., с. 120-121.

16. Постановление Северо-Кавказского крайисполкома «О краевом народном празднике в свя­зи с предстоящим приездом в Пятигорск казаков Дона и Кубани» от 23 марта 1936 г. (Северо-Кавказский большевик, 24.III.I936).

17. ГАНИ СК, ф. 1, оп. 1, д. 121, л. 125.

18. Казачество под большевистским знаменем, с. 34.

19. Северо-Кавказский большевик, 9.III.1936. Речь орденоносца-казака И.Д. Писковатского на банкете казаков станицы Галюгаевской.

20. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 558, оп. 11, д. 720, л. 143-144.

21. Северо-Кавказский большевик, 25.11.1936.

22. ЩЕТНЕВ В.Е. Расказачивание как социально-историческая проблема. — Голос минувше­го, 1997, № 1, с. 19.

23. Казачество под большевистским знаменем, с. 30, 34—35.

24. Ленинский путь донской станицы, с. 100; ВОСКОБОЙНИКОВ ГЛ., ПРИЛЕПСКИЙ Д.К. ук. соч., с. 119—120; Очерки истории Ставропольского края. Т. 2. Ставрополь. 1986, с. 156-157.

25. См.: ЗЕЛЕНИН И.Е. Был ли «колхозный неонэп»?. — Отечественная история, 1994, № 2; МОШКОВ Ю.А. Советское сельское хозяйство и крестьянство в середине 1930-х годов. В кн.: Трагедия советской деревни. Т. 4, с. 7—38.

26. На совещании в ЦК ВКП(б) 2 июля было принято решение ужесточить н алого во-админи-стративное давление на некооперированных крестьян с целью загнать большинство из них в коллективные хозяйства, после чего «единоличник резко пошел на вступление в колхо­зы» (ГАНИ СК, ф, 1, оп. 1, д. 39, л. 88). К весне 1935 г. численность единоличников в целом по стране сократилась более чем в два раза (ЗЕЛЕНИН И.Е. Коллективизация и единолич­ник. — Отечественная история, 1993, № 3, с. 53). Те же тенденции господствовали на Юге России. Если в первой половине 1934 г, на Дону, Кубани и Ставрополье насчитывалось 381 тыс. хозяйств единоличников, то на I января 1935 г. — уже 318 тыс. (по данным пе­реписи скота), а на 1 января 1936 г. — всего 76 тыс., или 20% к уровню 1934 г. (БОНДА­РЕВ В.А. Крестьянство и коллективизация. Ростов-н/Д. 2006, с. 385). С середины 1930-х годов власти уже могли не опасаться, что единоличники примером своего успешного хо­зяйствования увлекут колхозников и они выйдут из колхозов (ранее такая опасность была вполне реальной, ибо, как говорил Шеболдаев на июльском совещании, на Юге России «единоличник соблазняет менее устойчивую часть колхозников» (Трагедия советской де­ревни. Т. 4, с. 179).

27. ГАНИ СК, ф. I, оп. 1, д. 754, л. 87, 152, 152об.

28. Донская история в вопросах и ответах. Т. 1. Ростов-н/Д. 1997, с. 263.

29. ЧЕРНОПИЦКИЙ П.Г. К вопросу о возрождении казачества. В кн.: Возрождение казаче­ства (История, современность, перспективы). Ростов-н/Д. 1995, с. 13.

30. Казачий Дон: Очерки истории. Ч. 1, с. 123; ВОДОЛАЦКИЙ В.П. и др. ук. соч., с. 149; КИСЛИЦЫН С.А., ДУЛИМОВ Е.И. Шолохов и история России. Ростов-н/Д. 2005, с. 18!.

31. ФИЦПАТРИК Ш. Как мыши кота хоронили. В кн.: Судьбы российского крестьянства. М. 1995, с. 404; ЕЕ ЖЕ: Сталинские крестьяне. М. 2001, с. 269.

32. Конституция (Основой закон) СССР. В кн.: Сокращенное собрание законов СССР и РСФСР для сельских советов, 1936, вып. 23, с. 680.

33. РГАСПИ, ф. 17, оп. 120, д. 232, л. 65-67.

34. О «контрреволюционной» деятельности немцев, которые стремились установить контакты «с русско-казачьей и горской контрреволюцией», принимали участие в «шпионско-разве-дывательной и диверсионно-повстанческой» работе и даже находили способы заверить лично Гитлера в том, что окажут помощь германским войскам в случае вторжения их в СССР, говорилось в докладной записке «О политическом состоянии немецких колоний Северо-Кавказского края», полномочного представительства О ГПУ в середине декабря 1933 г. (Центр документации новейшей истории Ростовской области (ЦДНИ РО), ф. 166, оп. 1, д. 10, л. 53—74). «Контрреволюционная» активность приписывалась немцам в Орджопикид-зевском крае и во второй половине (930-х — начале 1940-х годов (ГАНИ СК, ф. 1, оп. I, д. 754, л. 80; Докладная записка начальника Орджоникидзевского крайуправления НКВД «О немецком населении Орджоникидзевского края» от 20 сентября 1941 г. В кн.: Немецкое население Северного Кавказа. Сб. документов. Ставрополь. 2002, с. 169—184).

35. ГАНИ СК, ф. 1, оп. 1, д. 109, л. 2.

36. Отчет Азово-Черноморского крайкома ВКП(б). — Колхозница, 1937, К° 6, с. 2.

37. Казачество под большевистским знаменем, с. 6, 17, 18. Речь Евдокимова на пленуме Рос­товского горсовета с советскими казаками Дона, Кубани, Терка и горцами Северного Кав­каза 15 марта 1936 года.

38. Письма во масть. 1928-1939. М. 2002, с. 299.

39. Такое предложение высказал С.М. Буденный в марте 1936 г. (Трагедия советской деревни. Т. 4, с. 728-729).

40. ВЫШЕГРАД. Северодонцы вышли в Новочеркасск. — Молот, 20.VJ936.

41. См. в этой связи: КИСЛИЦЫН С.А. О заключительном этапе «расказачивания» в конце 20-х — первой половине 30-х г.г. В кн.: Возрождение казачества, с. 79—80; Донская история в вопросах и ответах, с. 262; Донские казаки в прошлом и настоящем, с. 318.

42. В советской прессе в этой связи отмечалось: «Есть отдельные товарищи, которые, глубоко ошибаясь, считают, что сейчас под лозунгом «советского казачества» начинает проводиться какая-то новая линия в отношении казачества. Конечно, это нелепость. Линия партии в отношении казачества была одна на протяжении всей истории революции и строительства социализма. Это линия — на разгром кулацко-офицерской верхушки и завоевывания на сторону рабочего класса трудовых масс казачества» (ШЕРШЕВСКИЙ А. Советское казаче­ство. — Северо-Кавказский большевик, 29.111.1936).

43. ЦДНИ РО, ф. 7, оп. 1, д. 1074, л. 19, 23.

44. Большевик (орган Краснодарского крайкома), 16.V.1938.

45. Казачество под большевистским знаменем, с. 10.

Журнал «Вопросы истории», 2009 г., №1

0