Sidebar

27
Вс, сен

Часть 5. Казачий национализм и русский патриотизм

Казачья судьба

5.1. «Свои», «чужие» и все остальные
5.2. Национализм – это не фашизм
5.3. За национал-либерализм, против национал-социализма
5.4. От гражданского общества – к обществу солидарному
5.5. Общинная демократия – путь национального возрождения
5.6. Национальная солидарная община

5.1. «Свои», «чужие» и все остальные

Следует ли человеку гордиться своей национальностью? Говорят, глупо радоваться, что родился французом или англичанином, узбеком или китайцем. Дескать, это – самая примитивная гордость, если вдруг заявить «Слава Богу! Я – казак». А кто-то скажет, что глупо гордиться и своими родителями, если они не стали лауреатами Нобелевской премии или, по крайней мере, академиками. Выходит так, что гордиться своей родиной — каким-нибудь захолустным хутором, затерявшимся где-то бескрайней степи, так уж полная глупость.

На самом деле, как своей национальностью, так и своими родителями, и своей малой родиной следует гордиться всегда. Такая гордость возникает не на пустом месте, а оттого, что есть люди, которые всегда готовы признать тебя своим, а это очень много значит в жизни.

Родину любят не за что-нибудь. Своя родина, как мать родная: какая есть, такая и – слава Богу. Любовь не сделка, не корыстный обмен и даже не основа брачного контракта. Любят не за какие-то высшие добродетели, а потому что люди друг другу родные, свои. Любят не потому, что «любимое» обязательно прекрасно, высоко или огромно. Все это – ничто! Главное, чтобы человек постоянно ощущал, что нужен кому-то, и ему кто-то нужен. Родители просто любят своих детей, и дети просто любят своих родителей. Ребенок еще не умеет говорить, но и у него уже есть чувство доверия к «своим», и опасения «чужого». Ребенок, установивший осязательную связь с матерью, первым криком и первым глотком молока сразу же создает поле «свой – чужой»

В единении со своими царит не разум, а чувство. В сплочении со своими постоянная теплота, и всех своих можно называть «на ты», тогда как к чужим (то есть «не совсем своим») следует обращаться «на вы». Своих можно даже и не знать по имени и в лицо, важно, что постоянно чувствуешь свою личную тесную сопричастность. Все ждут друг от друга привычных слов и обкатанных шуток, а новое и незнакомое настораживает. Среди «своих» подчиняешься неписаным законам, которые называются «традициями», что существенно облегчает нашу жизнь. Но и «братство без спросу» не нужно: это когда незнакомый человек вдруг суёт тебе пятерню, жизнерадостно хлопает по плечу и орет «Не бэ, все путём»

Родина – это не только твой хутор или станица, твои родители, братишки и сестренки. Родина – это твои друзья, твоя школа и университет, твои дети, твоя работа, твои любимые книжки и песни. Родина превращается в чужбину, если почему-то стал отщепенцем среди своих.

Человек — стайное существо, и не нужно этого стесняться. Одни племена (и этносы) похожи на стаи птиц, другие — на стаи волков, третьи — на стадо баранов. Так пчелиный рой выбирает новую матку, когда старая обветшает. Так и человек, он «роен» (выражение писателя Владимира Маканина), то есть каждый человек должен принадлежать «своему рою», как это делают пчелы. Иначе – человек пропадет. Конечно, в условиях комфортной цивилизации можно прожить и без «стаи», в одиночку, но без своей «стаи», без своего «роя» отдельному человеку жить плохо.

Люди так уж устроены, что объединяются, прежде всего, на основе взаимной симпатии и внутренней общности. Для любой человеческой «стаи» характерно «коллективное бессознательное» в определении «свой — чужой», и всегда противопоставляются «хорошие мы — плохие они».

Вот непреложный закон жизни: «Все люди делятся на «своих», «чужих» и «всех остальных». «Свои» правы всегда везде и во всем. «Чужие» никогда не могут быть правыми. А «все остальные» правы лишь в том случае, если согласны с нами»*. (*Из этого непреложного закона есть исключение: «Победитель всегда прав!» Признав себя побежденными, следует уповать не на «справедливость», а лишь просить у победителя пощады и надеяться на его милосердие.)

Как судить своих – близких и любимых? Ведь любовь и справедливость несовместимы! Справедливость только на стороне «своих», исключений не бывает. Верно ли утверждение, что «трижды пять равно пятнадцати»? Как говорят мудрые люди на базаре в Махачкале: это, смотря, кто так утверждает — аварец или даргинец, свой или чужой? Если аварцу, другой аварец говорит, что «трижды пять – восемнадцать», то нужно верить ему безоговорчно, потому что он – свой. А если даргинец (или какой-нибудь кумык) говорит, что «трижды пять – пятнадцать», то это утверждение нужно еще как следует проверить.

«Свои» — это всегда самые хорошие и достойные люди. Каждый человек живет в плену устойчивого мифа, что от своих зла не бывает, зло – только от чужих. Чего уж боится человек по-настоящему, то это «чужого», непонятного ему человека. Основой этого мифа служит инстинктивная жажда иметь друзей, а ксенофобия является инстинктивной боязнью «чужих». Так человек инстинктивно отдергивает руку от горячего, чтобы не обжечься, а то, как бы и заживо не сгореть. Способность различать “свой – чужой” – устойчивая закономерность на уровне инстинкта, а вовсе не расовый предрассудок, как нас пытаются убедить приверженцы толерантности.

Прежде люди селились вместе, чтобы выжить: только «своим» можно было доверять, защищаясь от окружающих врагов. Селиться и жить принято среди «своих», вместе отбиваясь от «чужих». Изгнание из племени было равносильно смертной казни, человек не мог выжить в одиночку (в условиях современного кризиса это тоже очевидно). Теперь предпочитают селиться со своими, чтобы было комфортнее жить в привычных условиях, чтобы не раздражали «чужие». Раньше селились, чтобы выжить, сейчас — чтобы жить в комфорте, без постоянных раздражителей – чужих лиц, чужой речи, чужой шпаны.

Распознавание «свой — чужой» нуждается не в абстрактном философствовании, а в простых житейских вещах, когда можно объяснить с помощью языка, жестов, татуировки, раскраски лица, вышивок и бантиков — я свой! «Чужие» даже пахнут по особенному, не так, как «свои». И никакой дезодорант не перебьет этот запах. Что делает человека «своим»? Раньше это был общий язык. Сейчас – точно не язык. А что? Это – традиции, которые делают свой мир уютным и предсказуемым. Мир без традиций – нежилой мир.

Каждая нация считает себя самой умной, самой доброй, а также самой храброй, красивой и гостеприимной. Это совершенно естественно, и даже совсем не страшно, хотя, конечно, может и раздражать других, как всегда раздражает любая фальшивая нота. Вообще-то, хвалить себя любой нации совершенно необходимо (конечно, в пределах приличий), поскольку самобичевание вгоняет людей в полное уныние и совершенно убивает веру в себя. Горе той нации, которая становится в позу обиженной! Такая нация неизбежно становится ущербной и завистливой, а, по сути, несчастной. Однако верить в свою национальную исключительность тоже чрезвычайно опасно. Это может так взвинтить национальные чувства, что уверенность в своей правоте и справедливости всех своих поступков уже не будет подлежать сомнению, а постоянные разговоры о национальном величии станут навязчивой идеей.

Помимо чувства безотчетной симпатии к «своим», у людей часто возникает и бессознательная антипатия. Вот, например, к … (здесь каждый пусть тоже поставит что-то свое) нет чувства симпатии. Нет — и все тут! Не нравится их стиль жизни (расчетливость или, наоборот, безалаберность), не нравится их кухня (слишком пресная или, наоборот, нестерпимо острая). Даже их женщины совсем не нравятся! И количество спиртного здесь совершенно ни при чем.

Агрессивный (погромный) национализм начинается там, где появляется неосознанное чувство собственной уникальности и избранности, которое провоцирует нетерпимость и даже ненависть ко всем «чужим». Тогда и появляются анекдоты про наивного и доверчивого чукчу, про расчетливого еврея, про наглого «хача». Не будем здесь выяснять, отражают ли анекдоты реальность и смешны ли они на самом деле. Такое пренебрежительное отношение имеет специальное название —«шовинизм»*. (*Сержант наполеоновской гвардии по фамилии Шовен – персонаж давно забытой пьесы давно забытого автора. Он отличался непомерным самомнением и считал, что Франция и французы превыше всего на свете. Его имя стало нарицательным для людей одержимым национальным величием, их стали звать «шовинистами») Суть шовинизма — в проповеди своей национальной исключительности и национального самодовольства. С этой точки зрения, шовинизм – есть дурное национальное воспитание (тогда как интернационализм и политкорректность – отсутствие всякого национального воспитания). Многие считают (или делают вид), что националист и шовинист — одно и тоже. Не зря кто-то из мудрых сказал: определяйте значения слов, не жалейте на это своих сил! И вы избавите мир, во-первых, от половины его затруднений и, во-вторых, от половины недоразумений. Но самое лучшее средство от шовинизма — самоирония! Доброжелательная улыбка может избавить мир как от половины затруднений, так и половины недоразумений*. (*Что такое воинствующий национализм хорошо видно на примере разговора, который ведет в романе Ярослава Гашека солдат Швейк со своим приятелем сапером Водичкой. Тем самым Водичкой, с которым Швейк договаривался встретиться в 6 часов вечера после окончания мировой войны в пражском трактире «У чаши», обещая ему там доброе пиво, покладистых девок, а может быть, и хорошую драку. Так вот «агрессивный националист» сапер Водичка (чех по национальности), собираясь идти бить мадьяров, зовет с собой и Швейка. На что Швейк, с присущим всем либералам сомнением, спрашивает: «Слушай, может какой мадьяр и не виноват, что он мадьяр?» На что воинствующий Водичка без тени сомнения заявляет: «Как так — не виноват? Нет уж, если мадьяр, то получи в морду без разговоров!»)

Бессознательная ксенофобия проявляется по-разному. Как и во всем, бывает злокачественная ее мутация. Как по жизни встречаются возбудимые сексуальные маньяки, так и существуют фанатичные маньяки-националисты, готовые порвать в клочья любого чужого, придравшись к пустяку. Таким фанатикам жить без ненависти невозможно, иначе их жизнь теряет смысл. Про таких говорят «человек, ушибленный идеей». Что с ними делать? Как и со всеми маньяками — изолировать от общества. Эту болезнь надо лечить, вплоть до хирургического изъятия заразы.

Как-то Уинстона Черчиля спросили: «Почему в Англии нет антисемитизма?» Он ответил очень коротко и ясно: «Англичане никогда не считали евреев умнее себя». От агрессивного отношения к «чужим» может спасти только лишь чувство собственного национального достоинства. Люди, обладающие этим чувством, и к другим народам относятся с уважением.

Мудрый писатель Фазиль Искандер в своей знаменитой саге «Сандро из Чегема» описывает жизнь маленького народа, мирно живущего в горах у теплого моря. Народ этот трудолюбивый, добрый и любящий повеселиться*. (* По всей вероятности, это – абхазы.) И природа этого края благодатная. Но есть одна беда — эндурцы! Кто такие эндурцы? Это такой мелкий, но чрезвычайно хитрый и наглый народец, придуманный писателем*. (* Догадываемся, что это – грузины.) Когда-то эндурцы жили у себя в Эндурии, но там им не понравилось, то ли там слишком холодно было, то ли слишком жарко. И начали эндурцы потихоньку перебираться в этот благодатный край и вредить там трудолюбивому, но уж очень наивному и простоватому местному народу. Никакого житья не стало от эндурцев! Куда один эндурец пролез, туда сразу же пятерых за собой тянет.

У каждого народа (конечно, обязательно трудолюбивого, доброго, но, увы, простоватого) существуют свои эндурцы — хитрые, наглые и ужасно сплоченные. Для русских, так уж повелось, что эндурцы — это евреи. Тогда как для грузин эндурцы — армяне. Для киргизов эндурцы — узбеки, а для узбеков — турки-месхетинцы. Для литовцев в роли эндурцев выступают не евреи и уж совсем не русские, а поляки. Поляки в свою очередь не любят вовсе не литовцев, а соседей-словаков. Финны не любят шведов. На Филиппинах ненавидят китайцев: они составляют 1% населения, но им принадлежит половина богатства страны. И уж никто в мире не любит американцев! И вовсе не потому, что они – американцы, а потому что они – наглые и всех учат* (* «Поучать» – непременное качество «настоящего советского человека».)

Каждый человек вправе кого-то любить или не любить, все люди обязательно кого-нибудь не любят. И каждая страна имеет тех эндурцев, каких она заслужила своей историей. Склонность к самооправданию, а заодно и к поиску “врагов”, мешающих «нам» счастливо жить, составляют один из глубинных инстинктов человека.

Случаются и внутри однородного этноса взаимные обвинения в хитрости и коварстве. Так в Испании взаимная неприязнь кастильцев и каталонцев не уступает противостоянию болельщиков на матче мадридского «Реала» и «Барселоны». Вошли в народные поговорки взаимные обвинения в коварстве, существующем между русскими и украинцами: «На жида есть грек, на грека — армянин, а всех хитрей полтавский дворянин». Так что признаком нового воинствующего национализма является вовсе не устаревший и поднадоевший всем антисемитизм, а новый «антиэндуризм», где на вакантное место претендуют не только лица «кавказской национальности», но и «вреднющие хохлы».

В своих дневниках Душан Маковицкий, врач, находившийся рядом с Львом Николаевичем Толстым все последние годы (и минуты) жизни писателя, записал такой разговор. Во время русско-японской войны Лев Николаевич спрашивает у яснополянского крестьянина: «На войну собираешься, Афанасий?» — «Собираюсь, Ваше сиятельство». — «А не жалко тебе будет, Афанасий, убивать там японца? Ведь у японца тоже отец-мать и детки имеются» — «Странные вещи говорите, Ваше сиятельство! Ведь япошка — он же некрещеный». Вот так выдается оправдательная индульгенция: оказывается убить «чужого» — вовсе не грех, это вроде как волка убить или змею. Стоит только указать на него и скомандовать «Чужой!»

В старом советском фильме «Начальник Чукотки» молодой человек, прибывший с большевицким мандатом и наганом к чукчам, призывает их стрелять в «белых». Чукчи-охотники говорят ему: «Белку – стреляй, тюленя – стреляй, а людей – нельзя стреляй». На что этот молодой придурок с убежденным фанатизмом вопит: «Буржуи – не люди!!! Стреляйте!!!»

5.2. Национализм – это не фашизм

Любовь к своей родине и предпочтение своей нации всем остальным нациям совершенно справедливо называют «национализмом». Ничего страшного в национализме нет, большинство нормальных людей любят свою родину, вот только почему любят — объяснить не могут. Как в концовке известного анекдота, когда червяк-папа объяснял червячку-сыну, почему они живут не на красивой зеленой лужайке, а в полном дерьме: «… Потому, что это наша Родина, сынок!») Любят — и все тут!

Есть расхожее выражение: «Патриотизм —последнее прибежище негодяя». Обычно это выражение приписывается Л.Н. Толстому и толкуется совершенно неверно: якобы великий писатель осуждал патриотизм как чувство, присущее только негодяям. На самом деле настоящим автором этого выражения является английский публицист XVIII века Сэмюэль Джонсон, который хотел как раз подчеркнуть благородное чувство патриотизма. В своей статье «Патриот» он писал это слово только с большой буквы и вкладывал в него такой авторский смысл: «Не все пропало даже для самого отъявленного негодяя, если в нем еще живо чувство Патриотизма, подчиняясь которому даже полный негодяй может совершить благое дело, благородный поступок на войне или в мирной жизни». То есть патриотизм для негодяя — последний шанс морально возродиться, оправдать свою пошлую прошлую жизнь.

Национализм и патриотизм — совершенно разные вещи. Национализм — это не заумные идеи и громкие слова, а обычная приверженность в своей жизни конкретной духовной, а чаще — материальной культуре, то есть — это бессознательное чувство принадлежности к «своим людям». Тогда как патриотизм — это, прежде всего, чувство долга по отношению к «своей стране», а точнее — к тому государственному строю, который в данный момент там сложился, при котором волей судьбы тебе досталось жить.

Патриот обожает свою страну и ее правителей, а националист может свою страну даже ненавидеть (если правительство постоянно издевается над народом). Патриот будет яростно отстаивать нерушимость государственных границ, а националист верит в святое право любой нации на самоопределение вплоть до образования своего нового государства.

Национализм растет и развивается снизу – «из гущи народной», а патриотизм всегда насаждается сверху – властями. Так что патриотизм — это вещь скорее для «служебного пользования», которая так необходима властям, чтобы обделывать свои тщеславные дела. Как поется в песне, для патриота главное — «была бы страна родная… », а что будет с тобой и твоей семьей — «… нету других забот». Национализм начинается с семьи, тогда как патриотизм означает положить жизнь на укрепление и расширение державы. А кому это надо? Только фараонам, императорам и всяким вождям, озабоченным идеей мирового господства. Недаром кто-то из русских писателей (Салтыков-Щедрин?) заметил: «Не надо путать патриотизм с обожествлением начальства». В представлении националиста государство должно существовать для людей, тогда как патриот уверен, что все люди существуют для нужд государства. Патриоту истребить половину народа и спалить полпланеты – пустяки, только бы восторжествовала его державная идея.

Патриотизм в России всегда шагает в военном мундире. Выходит так, что патриотизм — это когда твои интересы совпадают с государственными. А если они не совпадают? Тогда власть наверняка сочтет тебя «изменником Родины» или объявит «врагом Народа». Словом, подводя итоги, можно сказать так: Патриоту за державу обидно, а националисту — за человека, когда его обижают.

Несмотря на существующий терминологический хаос (патриотизм, шовинизм, нацизм, фашизм, расизм, этносолидарность и т.п.), национализм является, пожалуй, одной из самых влиятельных идеологий новейшего времени*. (* Хотя при известных оговорках то, что мы обычно называем «патриотизмом», тоже можно считать синонимом национализма (как национал-патриотризм). Этот хаос чаще всего происходит оттого, что в этой области не существует понятий самоочевидных для всех и каждого. Непонимание бывает совершенно искренним, а предубеждения вовсе не злонамеренными.

Сейчас обществу навязывается ложное убеждение, что национализм – это высокомерное презрение и ненависть к другим народам. Полная чушь! Национализм – это, прежде всего, любовь к своей Родине и «своим людям». Нормальный человек отлично понимает, что человек другой национальности тоже любит Родину (свою, конечно) и «своих людей». Так что, национализм не только укрепляет свою нацию, национализм улучшает отношения между нациями.

Национализм сытого довольного жизнью человека обычно доброжелателен и снисходителен к «чужим». А вот голодный и неудовлетворенный жизнью человек всегда агрессивен, истеричен и полон злобы к чужакам. Во всех своих бедах он винит, прежде всего, инородцев, совершенно не вдаваясь в анализ причин своего бедственного положения: «понаехали тут», «убирайтесь к себе» и т.п.

Здоровый казачий национализм настолько естественен, насколько для нормального человека естественна любовь к своей семье. Казачий националист после третьей-четвертой рюмки затянет песню «Шумел камыш, деревья гнулись… », тогда, как русский (российский) патриот обязан запеть… государственный гимн (только какой?). Казачий националист будет любоваться родным степным простором, а русский патриот — портретом очередного президента, генсека или царя. Патриот бьет себя в грудь и старается «перепатриотить» всех остальных. О русском патриотизме любят широко и громко разглагольствовать, а про казачий национализм предпочитают помалкивать, как о явлении весьма интимном.

Казачий националист – это тот, кто отвечает за свою жизнь и жизнь своих потомков не по должности, а по духу. Который не будет молчать да терпеть, если будет унижено его достоинство, например, когда из паспортов убрали соответствующую графу, превратив казаков из «совков» в «россиян». Казак не будет служить государству, которое не признает его существования, как равноправного этноса. Это не только ненормально, но и аморально. До тех пор пока каждый, кто считает себя казаком, не почувствует себя ответственным за все, что происходит в России и на казачьих землях, возрождение казачества невозможно. Не нации порождают национализм, а национализм возрождает и укрепляет отдельные нации.

Казачий националист воспринимает Россию такой, какая она есть, хоть раздробленной на феодальные княжества, хоть империей «от тайги до британских морей», хоть какой. Главное – чтобы была в порядке его малая родина. Еврею, постоянно проживающему в России, так же как армянину, грузину или греку может быть и наплевать на будущее России. Этому даже можно найти какое-то оправдание: у них за спиной история и культура своего древнего народа. Для казака «национальный нигилизм» – полная погибель. Если не повторять постоянно «я – казак», то потом уже никакие историки не отыщут на планете казачье племя.

Пример надо брать с Израиля. Там всякого, кто осознает себя евреем, считают «своим». Израиль реально помогает еврейским диаспорам во всем мире, открывает еврейские школы, издает газеты, строит синагоги. И правильно делает! Пусть антисемиты зовут это «сионизмом». Пустое! На самом деле, это активная национальная политика, которая заслуживает искреннего уважения*. (* У евреев сознательно культивируется ненависть к любому немцу. В Израиле даже музыку Вагнера не исполняют и не транслируют. «Имеем право, был холокост!» — не устают повторять еврейские националисты.

Мало кто знает, что в 1975 году на 30-ой сессии ООН сионизм был признан самой настоящей расистской идеологией, то есть разновидностью нацизма. Позже эта формулировка была изменена. Формулировку-то отменили, но агрессивный характер еврейского национализма остался.

Теперь Совет Европы принял другой закон: тем, кто осмелился сомневаться в масштабах холокоста во время Второй мировой войны (только лишь в масштабах!) грозит длительное тюремное заключение. Будто у других наций никогда не было своего холокоста! А голодомор при большевиках?

Этот холокост 30 х годов охватил житницы Кубани, Дона, Поволжья, Украины и унес миллионы жизней, когда повальный голод разразился после жесточайше проведенной коллективизации. Что же теперь музыку Исаака Дунаевского, этого певца «веселой совет¬ской жизни», теперь запрещать, что ли? Почему-то не призывают к ответу современную компартию Украины: «Как же это вы, хлопцы-коммуняки, допустили голодомор на территории «ридной неньки»?»

Национализм – тема сложная и многогранная, вряд ли ее можно подать на каком-то одном понятийном уровне. За какую нитку не потянешь, запутанным клубком окажется любая человеческая жизнь и вся отечественная история. Гении Просвещения XVIII века всех убеждали, что этничность и национализм – не более чем пережиток в сознании людей. Дескать, глупо человеку гордиться своей национальностью. После Второй мировой войны с распадом колониальной системы этническое самосознание уничтожалось с такой силой, что до сих пор не укладывается в здравый смысл. Ошиблись гении Просвещения! Понятие «человека без национальности» (человек мира – космополит) противоречит здравому смыслу и вызывает отвращение.

Принадлежность к нации оказалось значительно важнее принадлежности к классу. Национальные проблемы – из тех проблем, которые сейчас не имеют внятных ответов, а сам термин «национализм» в наши дни по молчаливому уговору почти не употребляется или уж входит в разговор, то в крайне негативном значении — через запятую с «фашизмом».

В русском сознании «фашист» самое презрительное ругательство и омерзительное пугало, которое накрепко связано с «немецко-фашистскими захватчиками» времен Великой Отечественной войны. На сам деле термин «фашизм» вовсе не немецкое, а итальянское изобретение, его ввел в начале ХХ века в политический оборот социалист Бенитто Муссолини (вернее, идеолог итальянского фашизма писатель Габриэль Д’Аннунцио). Символом итальян¬ских фашистов была не свастика, как это было у немцев, а фашина — плотная связка прутьев. Фашины издавна применялась в строительстве для укрепления плотин и военных редутов*. (* Этот символ непобедимости тесного сплочения есть и в русском фольклоре. Существует известная притча о том, как отец перед смертью, попросил своих сыновей сломать туго связанный веник. Никому это не оказалось под силу. Тогда отец развязал веник и легко переломал его по одному прутику. Тем самым он завещал своим сыновьям: в единении вы будете непобедимы — @ вас сломишь!)

Итальянский фашизм и германский национал-социализм — это не одно и то же. Более того, это совершенно разные по природе вещи. Итальянский фашизм в сознании советских людей был как бы фашизмом игрушечным, ненастоящим, этаким «фашизмом с человеческим лицом», и русских вроде бы не касался. Итальянские фашисты ратовали за всеевропейский союз народов на основе католицизма и расовой общности. Тогда как гитлеровская идеология нацизма была основана на превосходстве германской (нордической) расы над всеми другими и, по сути, провозглашала межнациональную войну в Европе.

Фашизм в Италии означал то, что и должен был означать, а именно — «патриотизм для своих» («корпоративный патриотизм»). У идейных итальянских фашистов справедливым считалось только то, что соответствует интересам твоей «корпорации». Для итальянцев вступление в «фашину» было так же привычно и естественно, как вступление в «родную мафию». По сути, «фашист» и «мафиози» — понятия тождественные, но к национализму это не имеет никакого отношения.

Просто советская пропаганда не любила употреблять термин «национал-социализм» из-за второй его части. Да еще в названии гитлеровской партии затесалось слово «рабочая». Фактически и Германия, и Советский Союз в XX веке пытались строить социализм. Одна страна строила свой национальный социализм под свастикой, другая — интернациональный социализм под пятиконечной звездой. Потому советская пропаганда повсеместно использовала слово «фашист», чтобы отличить одного строителя социализма — советского, от другого строителя социализма — немецкого. А то получается нехорошо: строители передового строя – социализма, а сражаются насмерть друг с другом. В июне 1941 года политруки поначалу пытались объяснить, что надо воевать не с немцами, а с «фашистами». Тогда немецкий рабочий класс прозреет, проникнется идеями интернационализма и обязательно повернет штыки против Гитлера. А как наподдавали нам до полусмерти сразу стали кричать «Убей немца!». Главный лозунг Отечественной войны – «Смерть немецким оккупантам!», не буржуям, не фашистам, а чужому вражескому этносу.

В отличие от гитлеровских нацистов, которые уничтожали этнически «чужих» (евреев, цыган, славян), в России (в СССР) убивали этнически «своих» – русских (дворян, буржуазию, священников, офицерство, казаков). Сознание обычных людей отказывается принимать этот жуткий факт, и потому идет подмена: дескать, не свои «родные» коммунисты творили террор, а чужие «подлые евреи» – Свердлов и Троцкий*. (*Преступления, совершенные коммунистами против человечества, приписывались евреям по той простой причине, что в России среди правящей партии было много евреев. Но преступления они совершали во имя идеологии классовой нетерпимости, а вовсе не по этническим соображениям. Еврей-революционер без колебаний и без жалости уничтожал единокровного еврея-буржуя.)

В настоящее время в России термин «фашист» нередко используется для дискредитации инакомыслящих. Особенно этим грешат так называемые «придворные антифашисты», которые опять впаривают всем интернационализм, абстрактную политкорректность и организуют марши театрального «антифашизма», что способно вызвать у здравомыслящих людей только тошноту отторжения*. (* При подготовке очередного Указа «О мерах по обеспечению согласованных действий органов государственной власти в борьбе с проявлением фашизма и иных форм политического экстремизма в Российской Федерации» Ельцин поручил Российской Академии Наук дать определение «фашизма». Как академики не бились, ничего «нужного» и внятного у них не получилось. Этот ярлык никак нельзя было прицепить для целей политического шельмования.) Пресловутая опасность «фашизма» – прекрасное прикрытие для самых коварных антидемократических мер. В современной России фашизм прёт именно под маской антифашизма.

Благодаря хлестким словесным стереотипам, типа «фашиствующие молодчики», «черносотенцы», «антисемиты» складывается искаженное отношение к национализму. А что это такое? Если это «русский националист» или «русский патриот», то и называйте его соответственно, а не «фашистом». Существуют же на свете украинские националисты, еврейские националисты, грузинские националисты — всех не перечислишь. Но ведь они же не фашисты, право!

Называя националистов «фашистами», идет попытка сломать и опорочить национальное движение, разложить его изнутри. Появилась даже кличка, словно «черная метка» – «русский фашист», от которой не отмоешься. Верно подмечено: когда в идейном споре отсутствуют достойные аргументы по существу, то тогда и прибегают к словесным дубинкам типа «фашист», «анархист» или «пидарас».

Фашизм – это даже не идеология, а стиль поведения – жестокий и беспощадный. Поэтому совершенно справедливо считать фашизмом любую систему, основанную на прямом насилии, грубой силе и унижении человеческого достоинства. Фашизм там, где властвует жесткая организация, дисциплина, строгая иерархическая подчиненность. Поэтому куда ближе фашизму вся идеология русского большевизма (хотя коммунистическая партия всегда считала себя приверженцем интернационализма). Большевики, как истинные фашисты, выше всего ставили «верность родной партии» и маршировали с энтузиазмом, ярко выраженном в песне: «В своих дерзаниях всегда мы правы!»

Фашизм там, где безнаказанно унижают людей. Унижает ли их государственная власть или уличная банда – не столь важно. Фашистская доктрина утверждает абсолютную ценность государственности (этатизма), а свободу отдельной личности игнорирует, противопоставляя ей требование долга и безусловной лояльности государству (что обычно конкретизируется в лице лидера – очередного вождя-фюрера). И главное: убежденный фашист твердо верит, что насилием можно добиться всего, и ради этого он готов зверствовать. Фашисты никак не могут понять очевидного: в борьбе силы и идеи неизбежно побеждает идея.

Все тоталитарные режимы густо припахивают фашизмом, будь то живодерские режимы Гитлера и Муссолини, Франко и Пиночета, арабский и иранский фундаментализм. В свое время фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм» вызвал шок у советских людей, отчетливо показав жуткую похожесть тоталитарных режимов в Германии и СССР. Люди выходили из кинотеатра, боясь глядеть друг на друга, будто узнали что-то очень стыдное про свою страну.

5.3. За национал-либерализм, против национал-социализма

Весь ХХ век на планете прошел под знаменами соблазнительных идей социализма. Своим успешным зарождением социализм обязан двум сильным идеям (скорее чувствам): во-первых, необходимостью заботы к немощным и, во-вторых, чувством ненависти (зависти) к богатым и привилегированным. Советский Союз и страны так называемой «народной демократии» пытались строить «интернациональный социализм» (по Марксу – для всех). Тогда как Германия подала всему миру свой пример строительства национального социализма – национал-социализма (по Гитлеру – только для своих). На практике и тот и другой варианты вылились в тотальную власть чиновников, управляющих государством.

На самом деле, в России (в СССР) не было никакого социализма, как его заманчиво рисовали политики и теоретики, называя то «развитым социализмом», то «недоделанным коммунизмом» (до полного торжества которого оставалось перетерпеть два-три десятка голодных лет). На самом деле, в России был на социализм, а государственный произвол* (по науке – «беспредельный этатизм») (* Коммунизм – это высшая и последняя (по мерзости) стадия этатизма (обычно ее называют тоталитаризмом), когда главными эксплуататорами являются государственне чиновники. Так было в древнем Египте, так было в СССР и во всех странах бывшего соцлагеря.

Точно так, нет у нас сейчас никакого капитализма (государственного капитализма), а продолжается тот же наглый беспредел власти и по отношению к политическим оппонентам, и к бизнесу, и к попыткам солидарного объединения людей)

Людоедская практика социалистического строительства, как под пятиконечной звездой интернационализма, так и под свастикой национал-социализма, к концу ХХ века привела к тому, что на всех континентах социалистическая идеология потерпела сокрушительное поражение. Время социал-демократов неумолимо ушло в прошлое.

Западная социал-демократия давно уже мимикрировала под своим старым названием в подлинный либерализм. Однако сознательно распространяется предрассудок о социализме как об идеальном социально–ориентированном государстве*. (*Пресловутый «шведский социализм», так почитаемый в российских интеллектуальных кругах за «либеральный социализм», не более, чем миф. На самом деле это обычная либеральная экономическая политика, которая неизбежно дает эффективный результат, если ее грамотно применять.

Лидер британских лейбористов (по сути, социалистов) Тони Блэр и германский социал-демократ Герхард Шредер опубликовали совместный “Социал-демократический манифест”. Однако главный пафос и 90% текста этого документа посвящены… критике социализма и тех социал-демократов, которые “сверх меры заботятся о росте зарплаты и пособий”, «подавляют предпринимательский дух и индивидуальную ответственность», а также «перекладывают на государство иждивенческие ожидания». Слово в слово либеральная программа действий!

«Общеизвестно, что либералы создают лучшие условия для развития экономики страны. Социалисты (лейбористы) ратуют за улучшение ситуации в социальной сфере, а попросту «проедают» то, что создали либералы, ибо много есть завистников отобрать то, что наработало либеральное общество» Эта цитата взята из книги Ю.М. Лужкова «Развитiе капитализма въ России. 100 лет спустя», причем автора никак нельзя заподозрить ни в симпатиях к либерализму, ни к конкретным либералам)

Крах, которым повсюду закончились социалистические эксперименты, привел в замешательство даже самых фанатичных сторонников социализма. Но не надолго! Битому социалисту не имётся: на смену приходит идеология этатизма. В красивую, но несъедобную социалистическую упаковку стали заворачивать свои державные идеи те политические партии, которые больше всего озабочены сохранением привилегий государственной бюрократии. После непродолжительной растерянности они стали агитировать за укрепление государственности и властной вертикали. Экзотических для России либеральных «птичек», запевших в 80-90 годы, очень быстро переклевали слегка подрастерявшиеся, но, по прежнему, весьма хищные ястребы державной (этатической) окраски.

Русские люди (и те, которые стали советскими) больше других работали на свое государство, они создали одну великую империю – Российскую, потом другую, не менее могущественную империю – Советский Союз. Потому так неистребима в России тяга к этатической модели общественного устройства. Оттого и неистребим у нас культ личности первого лица, неважно, как он зовется — президент, генеральный секретарь, царь или генералиссимус, что, безусловно, является ностальгией по былому величию империи. Еще со времен царизма жива вера в то, что концентрация власти в одних руках обеспечит эффективное руководство. Полная чушь! Концентрация власти чаще всего приводит не к сильному государству, а крайне жестокому и неэффективному правлению, при котором людям только и остается, что уповать на здравомыслие самодержца-диктатора и его милосердие.

По сути, Россия не умеет (или не хочет?) быть государством «для людей», а только диктатурой, где люди лишь горючее для государственного механизма*. (* Лишь какие-то пятьдесят лет – от ликвидации крепостничества до вступления в Первую мировую войну – Россия прожила под воздействием идей либерализма. Эти золотые полвека (особенно столыпинские реформы) привели к успехам России во всех областях – в экономике, в бурном росте населения, в дальнейшем расширении империи, в литературе и искусстве) Все понимают, что с помощью диктатуры страной могут править и полные ничтожества, которые свою несостоятельность скрывают путем ограничения свобод и введением единомыслия. Жесткая централизация власти и подавление оппозиции, как показывает исторический опыт, дают немедленный эффект, но весьма кратковременный. В конечном итоге централизация власти неизбежно приводят к взрыву всей политической системы.

На самом деле «державники-этатисты» уводят общественное сознание от анализа главной иллюзии русской истории — от несбыточной надежды на «хорошее государство». Раньше надеялись на доброго царя, потом на мудрого «дедушку Ленина», который якобы «хотел дать людям много хорошего, но не успел». Теперь верят обещаниям Путина улучшить жизнь (кому?) путем укрепления вертикали государственной власти.

Свобода в жизнь общества приходит «вдруг и вся» (как это произошло в августе 1991 года), а вот теряется свобода как-то незаметно, отваливаясь по маленькому кусочку. Тяжелый государственный пресс подкрадывается к людям незаметно, шажок за шажком. И вот, вдруг, уже не может быть речи о демократической сменяемости власти, уже невозможна выборность губернаторов и мэров. И ничто не должно давать оснований для сомнений в правоте «первого лица». А если кто сомневается, не одобряет или, не дай Бог, критикует — тогда он «враг народа» со всеми вытекающими последствиями.

По сути, современный выбор государственного устройства в постиндустриальную эпоху не так уж богат. Фактически он сводится к альтернативе: или это – этатизм (в разновидностях социализма-коммунизма), как идеология постоянного усиления государственности, или это – либерализм, как тенденция укрепления личности и тех социальных и экономических институтов, которые обеспечивают этой самой «личности» материальный достаток и независимость от государственной власти. Конечно, и в этой двуполюсности есть свои оттенки и промежуточные состояния, в том числе «национальный социализм» и «национальный либерализм».

С этими названиями в России не так все просто: тех, кто проповедует идеи национал-социализма, презрительно именуют «фашистами», а на тех, кто придерживается либеральных взглядов, приклеивают ярлыки «анархистов», «масонов» и презрительно шельмуют их «либероидами». Конечно же, это не так. Если анархизм полностью отрицает государство, то для либерала государство представляется абсолютно необходимым. Более того, либерализм предполагает именно сильное государство, которое может твердой рукой обеспечивать либеральный порядок. Не надо думать, что либерализм – это синоним мягкотелости и политкорректности, а усиление государственности вовсе не означает, что «государства» должно быть везде много. Это слабое (рыхлое) государство вынуждено лезть во все дырки со своими законами и эмиссарами, и оттого такая власть всем мешает.

Жесткой государственности, в том числе и семидесятилетнего коммунистического разлива, в России нахлебались предостаточно. Не пора ли по примеру других наций и государств, добившихся существенных успехов не только в экономике, но и в общественной жизни, попробовать встать на либеральный путь?

Яркий пример в эффективности этатизма и либерализма – Северная Корея и Южная Корея. Если нищее и голодное большинство населения Северной Кореи результат проводимой политики «национал-социализма» (национал-коммунизма?), то Южную Корею, несмотря на явное ограничение политических свобод, следует безоговорочно отнести к странам либеральной экономики. Разрыв в развитии этих двух этнически однородных стран потрясающий: за двадцать последних лет валовой национальный продукт в Южной Корее увеличился в 200 раз!

У нас в России есть свои примеры эффективности либеральной политики. Во время гражданской войны на освобожденных от большевиков территориях мгновенно (в три дня) сам собой ликвидировался голод. Причем Белая армия не предпринимала в продовольственном вопросе решительно ничего. Просто никто не препятствовал свободной торговле, и этого было достаточно для ликвидации голода. Точно так, правительство Егора Гайдара мгновенно (в три недели) ликвидировало тот жуткий дефицит продовольствия, который мучил людей несколько десятилетий при советской власти.

С ходу распознать приверженцев этатизма и либерализма весьма сложно. Все политики используют одни и те же затасканные шаблоны о демократии, о социальных гарантиях государства, народных интересах, возрождении нации, ее богатстве и процветании. Более того, сторонники этатизма обычно величают себя здравомыслящими «консерваторами», которые борются за строгий порядок в обществе и сильную верховную власть. Консерваторы (они же этатисты) заявляют, что никому не намерены позволить, чтобы страна состояла из федеративных или автономных частей.

Если либерализм – это философия свободы и достоинства человека, то социализм (а тем более коммунизм) – государственное рабство, прикрываемое безудержной пафосной демагогией. Социализм – это постоянное усиление бюрократизации и ущемление предпринимательства, предпринимательство под контролем бюрократии не бывает эффективным*. (* «Либеральный социализм», о котором мечтал итальянский коммунист Карло Россели, не более, чем очередная идеологическая утопия. Если на первом месте стоит свобода личности – это либерализм, если главное цель – интересы государства (не общества!) – это социализм, как разновидность этатизма.

Государственный капитализм такая же несуразица, как и либеральный социализм. Реставрация капитализма в России никак не могла привести к успеху, о чем твердили реформаторы 90-х годов. Теперь и Путин, и Медведев в один голос утверждают : «Госкапитализм – не наш путь». А что является перспективным путем для постсоветской России? Пока внятного ответа нет.)

В то же время, либерализм не обещает людям ничего конкретного (в этом слабость либерализма как идеи). Либерализм – это, прежде всего, идеология ценности ненасильственных связей в обществе. Хотя либералов обвиняют во всех смертных грехах – они, дескать, все поголовно масоны, разрешают разводы и аборты и самое страшное – готовы развалить страну, объявив ее федерацией, чтобы не было никакой высшей власти.
На самом деле, либералы призывают всех людей честно трудиться, и сами подают в этом пример. Тогда как, среди этатистов (социалистов-коммунистов) большинство – бездельники, интеллигенты (которые тоже говоруны-бездельники) и просто проходимцы, мечтающие о начальственных должностях при укреплении милой им государственности*. (* Во многих странах идеологические разногласия этатистов (консерваторов) и либералов временами доходят до такой степени накала, что разрождается многолетняя гражданская война, в которой любого пойманного идеологического противника немедленно расстреливают.

«Капитан дал команду «Пли!» Аркадио едва успел выпятить грудь и вскинуть голову, не понимая, откуда льет горячая струя, обжигающая ляжки.

– Гады! – крикнул он, – Да здравствует либеральная партия!» (Габриель Гарсиа Маркес «Сто лет одиночества»)

В начале 90-х годов в России были сделаны робкие шаги на либеральном пути. Однако следует признать, что экономические реформы в России в 90-е годы были вовсе не либеральными, а просто безграмотными, и проводили их аферисты и пустоболты. После того, что натворили и наболтали в России «либералы первой волны» – Гайдар и Чубайс и главный официальный «либерал» Жириновский – сейчас демонстрировать приверженность либерализму – сущее донкихотство. Но быть в меньшинстве не означает быть неправым. К мнению большинства надо относиться спокойно и даже настороженно. Что, разве не было в истории примеров, когда мнение большинства было аморально? Не следует забывать, что весь прогресс человечества достигается в результате инициатив незначительного меньшинства.

За годы правления Путина антилиберальные настроения в России только усилились, всем стало ясно, кто рулит экономикой. Удар по Ходарковскому сразу дал всем понять «кто в доме хозяин». Частный капитал предпочитает улетать за рубеж, а не инвестироваться в техническую модернизацию производства. Основные производственные фонды за 20 лет безнадежно устарели и износились, участились техногенные катастрофы. А по телевизору все твердят: «Россия поднимается с колен!»

Из-за интересов номенклатурных чиновников государство, якобы с благой целью, стало вмешиваться в рыночные отношения, вводить все новые и новые формы регулирования и контроля, прессовать бизнес, устанавливать все более весомые налоги для пополнения государственного бюджета. Но самое удивительное то, что все просто жаждут, чтобы государство вмешивалось во все стороны жизни общества – в экономику, в здравоохранение, в образование, в спорт, культуру, в семейные отношения. От таких рассуждений до Госплана, Госснаба и Госстроя рукой подать, а это уже возврат ко всему советскому (не только к гимну!).

России нужен не этатизм (это мы уже проходили при советской власти) и не просто некий абстрактный «либерализм», а либерализм с национальным лицом. Национал-либерализм – идеология солидарного общества, в котором буржуазия – крупная и мелкая – является естественной частью нации. Очевидные конфликты интересов между отдельными людьми, сословиями и социальными группами, которые, на первый взгляд, кажутся непримиримыми, в действительности являются легко разрешимыми с точки зрения идей либерализма. Фактически цель либерализма – обеспечение людям (всем слоям общества, а не абстрактному «народу») нормального взаимодействия и достойного уровня комфортного и безопасного существования, как материального, так и духовного*. (* Либерализм по Салтыкову Щедрину: во-первых, свобода (воля); во-вторых, обеспеченная материальная независимость (земля и обладание современной профессией); в-третьих, самоуправление (способность к самоорганизации.)

Экономический кризис, свидетелями которого мы являемся с недавних пор, стал поводом злорадного торжества социалистов-этатистов, и посрамлением сторонников либерализма как поборников свободного рынка. На самом деле поводов для ликования у этатистов не так уж и много. Да, во времена кризисов затихают похвалы «невидимой руке свободного рынка», хотя сам рынок никуда не денется.

Основная причина кризиса в том, что вся мировая финансовая система стала сплошной пирамидой, вроде МММ Мавроди или фирмы «Властелина». Смысл любой финансовой пирамиды – кредит: кто первый успел взять кредит, тот получает бесплатно автомобиль за четверть цены, а также конфеты и цветы, остальным участникам пирамиды достаются лишь цветные фантики от конфет. Всемирный финансовый кризис разразился оттого, что кредиты стали сверх-доступными. Банки, инвестиционные фонды, страховые компании стали финансовыми пузырями, набитыми кредитными деньгами. Миром стали править финансовые спекулянты, которые стали «брать кредиты, чтобы кредитовать кредиты». Отход от золотого содержания денег, переход к государственным обязательствам (по сути, бумажкам) закончился катастрофой. Так доступный кредит стал финансовым оружием массового поражения*. (* Кредит - это проедание своего будущего. Каждый американец 25% своего текущего дохода тратят на покрытие ранее взятых кредитов. Это – в среднем! Появились уже американцы, которые не имеют будущего: все их доходы должны уйти в качестве платы за кредит, за тот призрачный комфорт, которые они себе взяли за счет будущего. Именно поэтому в США, в первую очередь, рухнула система ипотечного кредита. Большинство американцев живет в домах, которые по сути, им не принадлежат, они – бомжи, так как всей их будущей жизни уже не хватит, чтобы расплатиться с долгами за жилье.)

Глобальный кризис требует не постоянного усиления роли государства (этатизма), а пересмотра сложившихся представлений об эффективном устройстве экономического механизма. Уже ни Смит, ни Маркс, ни Кейнс, ни Фридман не могут объяснить, как надо выходить из сложившегося современного кризисного положения. Нужны новые идеи, то есть нужен новый Коперник, который объяснил бы всем истинное движение денег по экономическим орбитам .

Государство вмешивается в экономику не от хорошей жизни. Государство может и должно лечить экономические недуги, но кардинально развивать общественное производство – отнюдь! Технологическое и экономическое развитие общества обеспечивает свободное предпринимательство. Государственные корпорации можно рассматривать лишь в качестве временного инструмента выхода из кризиса и стабилизации, а вовсе не как самоцель.

Этатизм и либерализм в экономике – это как две необходимые педали в управлении автомобилем. Либерализм – газ, нажал на газ – и автомобиль получил ускорение. Этатизм – тормоз: если автомобиль так разогнался, что возникает угроза сорваться в пропасть (в кризис), то следует притормозить, то есть умерить чрезмерную предпринимательскую активность и свободу рынка. Но если все время держать ногу на тормозе (усиливать налоги, увеличивать отчисления в госбюджет, давить предпринимательскую инициативу), то автомобиль не то что не поедет, а даже не тронется с места. В чем мы убедились за 75 лет советской власти, постоянно державшей ногу на тормозе в управлении экономикой.

Ни безудержный радикальный либерализм (дави на газ!), но тотальный этатизм (тормози!) не может привести к процветанию общественного производства. Мы должны думать не о совершенствовании отдельной педали газа или тормозной системы, а о совершенствовании всей системы управления автомобилем (государством, экономикой) в целом. В этом суть конвергенции двух социально-эконегомических систем – капитализма и социализма.

Но даже автомобиль хорошей конструкции разобьется, если им будет управлять водитель-неумеха. Где надо ехать медленно, он едет быстро и неизбежно попадает в аварию, а когда все вокруг едут быстро, плохой водитель, наоборот, едет медленно и всем мешает.

Национал-либералы в своих рассуждениях не доходят до абстракций глобального уровня (например, до масонской идеи всемирного правительства), они ограничивают свои конкретные либеральные идеи поиском социальной гармонии внутри отдельных наций и национальных союзов. Национал-либерализм толерантен только к «своим»*. (* «Своим можно все! Остальным – строгость закона». Эти слова приписывают генералу (генералиссимусу) Франко, который сумел возродить солидарную испанскую нацию после гражданской войны 30-х годов ХХ века) Либерализм – это вовсе ни некий абстрактный гуманизм, а конкретная программа общественного взаимодействия с национальным лицом. Например, вполне может существовать польский либерализм, который может принципиально отличаться, скажем, от арабского либерализма. Если заявить грубо и ясно, то национал-либералу плевать на единство мира, общечеловеческие ценности и всемирное правительство, ему подавай, прежде всего, единство и гармоничное развитие своей нации.

Еще раз повторю: очень многим людям в России не нравится быть свободным. У завзятых державников-этатистов всякое упоминание о либерализме вызывает приступ ярости или, по меньшей мере, изжогу. Что же теперь зачеркнуть навсегда слова «Свобода» и «Либерализм»? Ведь то, что по-французски «Либертэ», по-русски – «Воля». А как же в русской жизни без Воли, тем более казаку? * (* «Что такое liberte? Свобода. Какая свобода? Одинаковая свобода всем делать все что угодно в пределах закона. Когда можещь делать все что угодно? Когда имеешь мильон. Даст ли свобода каждому по мильону? Нет. Что такое человек без мильона? Человек без мильона есть не тот, которые делает все что угодно, а тот, с которым делают все что угодно» (Ф.М. Достоевский «Зимние записки о летних впечатлениях».

Разница между человеком, имеющим «мильён», и человеком, имеющим всего лишь буханку хлеба, меньше, чем между теми людьми, у кого буханка хлеба есть, а у кого ее нет. Такая разница безмерна. Ибо в первом случае разница в комфорте и благополучии, а во втором – между жизнью и смертью.)

Державники-этатисты под предлогом улучшения системы здравоохранения, пенсионного обеспечения, развития сельского хозяйства, культуры, стимулирования рождаемости — да мало ли для чего еще – постоянно требуют ужесточать налоги для увеличения поступлений в госбюджет. А кто против — тот «враг народа»! А кто чаще всего против увеличения налогов? Либерал! Ату либерала! И невдомек державнику-этатисту, что здравоохранение может существовать на добровольном страховании, сельское хозяйство должно быть самоокупаемым, а обязательное страхование автомобилей конкурентным.

Неужели трудно осознать, что государственная пенсионная система фактически закабаляет всю жизнь человека. Ради этой будущей подачки человек соглашается всю жизнь выплачивать государству грабительские налоги. Либералы ратуют за создание негосударственных накопительных пенсионных фондов (типа специализированных коммерческих банков). Будущий пенсионер сознательно и добровольно может вкладывать туда часть своего трудового дохода для получения достойной пенсии. Фактически эту пенсию он зарабатывает сам, а не получает в виде подарка от государственных щедрот. При этом задача либерального государства – гарантировать сохранность средств в пенсионных фондах и строго наказывать проворовавшихся.

Существует ряд показателей, отметающих шелуху демагогии и позволяющих провести четкую границу при анализе государственного экономического устройства: чего там больше – социализма (этатизма) или либерализма (капитализма)? Одним из показателей является соотношение: какую долю валового национального дохода, произведенного всем обществом, государство забирает в свое распоряжение через консолидированный государственный бюджет. Велика эта доля, значит, в обществе много «социализма», и государство оказывает на жизнь конкретного человека большее влияние. Если уменьшается доля отчислений от национального дохода в госбюджет, то это означает, что общество вступает на либеральный путь развития экономики.

В странах Юго-восточной Азии, в странах Латинской Америки, в Японии и США бюджетируется не более 30% произведенного национального дохода. В странах Западной Европы – около 40%, в скандинавских странах - до 60%.

В России по разным оценкам (официальным и неофициальным) в бюджет изымается до 50% валового национального дохода. С учетом того, что в России реально функционирует масштабная «теневая» экономика, неподвластная государству, фактически этот показатель ниже. Однако не следует обольщаться таким «либерализмом», все равно этатизм в России берет свое. С недавних пор в России образуется огромный стабилизационный фонд, который хоть и считается внебюджетным, но фактически – тоже госбюджет, только стратегический, на много лет вперед. Стабфонд тоже полностью подконтролен исполнительной власти.

Еще одним важным показателем, позволяющим отличать социализм (этатизм) от либерализма, является укрепление в обществе «среднего класса». Там, где «средний класс» (малый и средний бизнес) создает не менее двух третей национального продукта, можно с уверенностью сказать, что эта страна вступила на путь либеральной экономики. Например, в Индии, которая сейчас демонстрирует сверхвысокие темпы развития бескризисной экономики, 80% национального дохода создается на малых и средних предприятиях. Экономику тех стран, где национальный продукт создается, в основном, трудом наемных работников (неважно кто их нанимает – «частник-капиталист» или «родное государство»), никак нельзя назвать национально-либеральной.

Сейчас в России все талдычат о «среднем классе». А что это такое? Разве «средний класс» — это «люди с приличными зарплатами», хорошо одетые «русские яппи», менеджеры среднего звена и успешные адвокаты? Если все сводить к сумме заработка, то, глядишь, у нас к «среднему классу» будут причислены и все чиновники-взяточники. «Средним классом» человека делает не высокая зарплата, не доступное казнокрадство и взяточничество, а экономическая независимость человека (семьи). «Средний класс» – это те, кто не «получают» заработную плату, а самостоятельно зарабатывают свой доход. «Средний класс» – это экономически независимый от государства слой активных людей. Как с удовлетворением отмечал русский политик-либерал П.А. Столыпин: «Уже народился русский крестьянин, которому банк ссуду дает».

На заре либеральных реформ в постсоветской России две трети населения горячо хотели стать предпринимателями. По прошествии двадцати лет псевдо-либеральных реформ желания заниматься этой самой «лакомой» предпринимательской деятельностью заметно проубавилось. Только за годы правления Путина количество предпринимателей сократилось более, чем в три раза. Это вовсе не означает, что они все умерли с голоду. Одни ушли в «тень», кого-то «заказали», другие стали чиновниками – ушли на госслужбу, третьи бросили прессуемый государством бизнес и стали наемными работниками. А самые известные предприниматели, чьи имена у всех на слуху, эмигрировали в более теплый климат или топчут суровую зону.

Россия становится страной, где чиновничество всех мастей – это «наше всё»! Чтобы скрыть паразитический характер своего класса, чиновники (и интеллектуалы, состоящие у них на службе) распространяют предрассудки, связанные с сакральностью «государства», «власти», «стабильности» и т.п., хотя в действительности речь идет только об их собственных интересах.

Более того, пытаются оправдывать привилегии чиновников и пышность убранства бюрократических «храмов». Так возникает новое рабство – уже перед государством-благодетелем.

Чиновники, как кролики, имеют необузданную склонность к размножению. Власть создает все новые и новые министерства, департаменты, сливает и разливает их под новыми названиями*. (* Если в СССР численность бюрократов всех мастей составляла 12 миллионов на 300 миллионов жителей, то в сегодняшней России на 144 миллиона приходится 18 миллионов госслужащих. Среди них и простые чиновники, и те, что в погонах – армия, флот, МВД, «погранцы», милиция, Минюст, Прокуратура, МЧС, ФСБ, ФСО, ФАПСИ и СВР. Это уже мировой рекорд «государственных людей» на одну простую российскую душу населения! Вот и выходит, что в России уже сейчас каждый второй – чиновник, каждый третий – омоновец и милиционер, а каждый четвертый – таможенник и налоговый инспектор. Бездельников больше, чем пахарей! Кто же будет работать и удваивать-утраивать-удесетерять экономику? Чиновники как клопы – неприятно, конечно, но жить можно, или как солитер – истощает весь организм, который преждевременно погибает) Коррупция, словно раковая опухоль, она растет в социальном организме и, в конце концов, убивает его, если своевременно не удалить эту злокачественное новообразование. Так бюрократия паразитирует в социально-экономическом организме общества.

Несмотря на постоянную официальную псевдо-либеральную риторику, льющуюся со времен Ельцина, либерализмом в России пока и не пахнет. Нельзя же принимать всерьез за либерализм жизнь с пьяным до невменяемости «гарантом» на кремлевской «малине». Нет настоящего либерализма и при нынешнем президенте с его замашками питерской слободы и мутным прошлым уволенного (за профнепригодность) сотрудника КГБ. Волей случая он был обречен на то, чтобы стать капитаном потерявшего ход огромного корабля, у которого вышли из строя двигатели, гниет корпус и разворованы все навигационные судовые инструменты.

Известно, что в стране опасно начинать коренные реформы, но еще опаснее прекращать начатые реформы. Так было с либеральными реформами 90-х годов, не прошло и года, как на смену либералам пришел красный директор Черномырдин. Один из главных мифов в российской государственности состоит в том, что, дескать, царь-то у нас хорош, вот только волю царя искажают корыстные бояре, чиновники да судьи. Этот миф живуч – от Андрея Боголюбского до Владимира (Ясно Солнышко) Путина.
Нашим российским «державникам» следует серьезно задуматься: стоило ли низвергать КПСС и разрушать великую страну, чтобы заново сотворять кумира и создавать новую привилегированную партию власти?

5.4. От гражданского общества – к обществу солидарному

Для тех, кто называет себя современными «российскими демократами», главный культ – гражданское общество, где права человека и гражданина – «наше (их) всё». По представлению этих демократов человек-гражданин должен все время «бодаться» с государством и «качать свои права». Зачем? Чтобы добиться свободы. Лично для себя.

Вот и выходит, что декларируемые в обществе права человека – это что-то вроде «зебры», нарисованной на проезжей части улицы. Вроде бы где-то записано, что на «зебре» права пешехода священны и непременно должны соблюдаться, но в России все отлично понимают – «бодаться» с автомобилем даже на зебре не стоит, себе дороже. Прав тот, у кого больше прав (и мощнее двигатель). А у кого их больше? Правильно! У начальства*. (* Правозащитники хотят, чтобы было по-другому. Наивные!)

В современном (якобы демократическом) обществе, между отдельным гражданином и государством нет никакого предохранительного буфера. По сути, отдельный гражданин всегда остается один на один с государственной машиной и оттого совершенно беззащитен, несмотря на все клятвенные заявления государства и священные записи про гарантии его прав.

В России отдельный человек со всеми его гражданскими правами – никто (и звать его никак) перед махиной государственной власти. Государство постоянно ему доказывает: ты – ничтожество, ты – щепка. Власть тебя обманывала, обманывает и будет обманывать – а ты, дурак, будешь постоянно надеяться на доброго царя или президента*. (* Замена во власти одной серой личности на другую (тоже серую) сразу всех удовлетворяет, так как возбуждает надежду на улучшение) Бизнес тебя держит за лоха – а ты заткнись и не возникай. Криминал тебя третирует – а ты терпи.

Гражданское общество – это когда никто никому ни чем не обязан. Власти обожают такое индивидуализированное общество, когда можно всех и каждого передушить по одиночке – никто рядом и не оглянется. Гражданское общество – фактически атомизированое общество, это – миллионы отдельных индивидуумов, болезнено озабоченных своими индивидуальными правами. Гражданское общество – конгломерат (даже не толпа) людей-атомов, которые суетятся каждый сам по себе и не знают (и не хотят знать), кто живет рядом с ними в соседних квартирах общего подъезда*. (* Символы такого «гражданского общества» мы видим каждый день, проходя мимо высоченных глухих заборов. Оглянешься вокруг - везде заборы, ограды и шлагбаумы. Огораживают все – дома и дачи, парки и стадионы, реки и озера. Даже каждую могилку на кладбище и ту обязательно обнесут оградой. На возведение оград не жалеют ничего, в дело идут доски и кирпич, бетонные плиты, металлическая арматура и прокат, но популярней всего в России – колючая проволока. Так люди разобщаются до крайнего предела, наивно полагая, что, отгораживаясь друг от друга, они добьются лично для себя комфорта и безопасности.) Так возникает гнетущее всеобщее одиночество: в гражданском обществе все живут за непроницаемым частоколом прав человека и гражданина. Когда человек изолируется и превращается в социальный оторванный атом, то его неизбежно охватывает чувство одиночества. Именно в гражданском атомизированном обществе высока степень суицидности.

Все уже прекрасно поняли, что общество, состоящее из миллионов граждан-индивидумов, озабоченных исключительно своими «правами», обречено. Ничего не получится в стране, где каждому только и кажется, что ему все должны, а он – никому. Что может быть путного там, где каждый требует для себя свободы, а от окружающих – справедливости, но только такой справедливости, как он ее понимает лично сам. Для такого человека отечество там, где ему лучше живется (имеется в виду материальный достаток), а двойное гражданство для него – норма.

Если каждый будет выживать в одиночку, то общество (как нация) неизбежно погибнет. Потому лозунг «Каждый сам за себя» – губителен для нации. Человек никогда не живет своей индивидуальной жизнью, он всегда вовлечен в общую жизнь – в жизнь своей семьи, своего сословия, своей нации, своей страны. Нация может выжить, только в том случае, если развивается чувство общей солидарности.

В отличие от гражданского (индивидуализированного) общества, озабоченного соблюдением прав, в солидарном обществе существует безусловный приоритет ответственности над правами. Это великое чувство – чувство ответственности! Ответственность за свою честь и достоинство, ответственность за свою семью и за всех, кого считаешь «своими»*. (* Такая история: в одну подмосковную дивизию пригнали два десятка чеченцев. Они сразу же сказали: «Вы, деды, к нам не лезьте. Мы вашу русскую дедовщину в гробу видели. У нас свои традиции почитания старших. Давайте сразу договоримся – вы нас не трогайте, и мы вас не трогаем». Кое-кто из «дедов» не поверил чеченцам, но вскоре был комиссован по причине серьезной травмы черепа. А остальные сразу же поутихли и перестали «дедовать» (некоторое время даже и по отношению к русским). Почему так? А потому, что за каждого чеченца горой вставали все другие 19 чеченцев. А русские стояли каждый сам за себя, и обиженный «дедами» мог пожаловаться только начальству (имел такое право). Вам ясна разница между гражданским обществом и обществом солидарным?) Нравственные люди – те, которые, прежде всего, помнят о своих обязанностях, а только потом о своих правах, они и составляют элиту нации.

В гражданском обществе всегда есть люди «нужные», а есть и «лишние». В солидарном обществе все люди – «нужные», а лишних нет, потому что они все – свои. Как дети в семье. Это принципиальное отличие. Поэтому в гражданском и солидарном обществе по-разному понимают такие вещи как «справедлиивость» и «любовь».

Развитие цивилизации – это постоянный поиск идей солидарности. Так было с возникновением мировых религий, которые явились мощнейшими генераторами солидарности. Марксизм в качестве солидарной идеи провозгласил лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» * (* Как оказалось – провальный призыв! После свершившийся революции уже никто не стремился быть «пролетарием», все хотели немедленно стать «начальством», чтобы иметь свой сытный кусок государственного пирога) Потому что без солидарности любая общность мертва.

Основой солидарного общества является не гражданин-индивидум, озабоченный своими правами, а солидарное общество – общество-семья. Иными словами, все члены солидарного общества ощущают себя одной большой семьей, где этническое тесно переплетается с социальным, хотя социальное и менее наглядно. У русского мудреца писателя Михаила Михайловича Пришвина есть ответ на вопрос «Какое общество можно считать солидарным?» Как-то повстречал писатель солдата, возвратившегося с фронта, и спрашивает его:

- Ты за что воевал, солдат?

- За родину.

- А что есть твоя родина?

- Это, - говорит солдат, - такая земля, где каждый встречный старичок – отец, а всякая встречная старушка – мать.

Это и есть лучшее определение солидарного общества! Идею солидарности нельзя придумать и искусственно насадить. Идея солидарности также естественна, как естественна свобода (воля).

5.5. Общинная демократия – реальный путь национального возрождения

Будущее демократии в России не в попытках скопировать отмирающие формы европейского (партийного) парламентаризма, тем более, что и сам этот парламентаризм встречает там суровое осуждение. Непременным условием и главным средством, способным решить задачу формирования солидарного общества, является практическая реализация принципов общинной демократии.

В истории России роль общины особенно значима. Православные люди всегда были готовы более других наций воспринять общинное сознание как самое естественное. Члены родовой общины обычно жили в одном доме (поместье), вместе работали (охотились, пахали землю, пасли скот), вместе садились за трапезу за общий стол. Семейную общину, состоящую из нескольких поколений близких родственников, в России называют «род», у казаков – «курень», у южных славян (сербов) родовая община – «задруга». Для районов Крайнего Севера Евразии, где население традиционно занято природным промыслом, до сих пор естественны семейные (родовые) общины численностью в два-три десятка членов.

На Кавказе почитается принадлежность к родовой общине – «тейпу», даже если члены одного тейпа не проживают вместе и не ведут общего хозяйства. Тоже можно сказать и для коренного населения Сибири и Средней Азии (бывшего российского Туркестана), где до сих пор особо почитается кровное родство.

Помимо родовой (кровной) общины существует сельская (соседская) община, в отличие от родовой, хозяйство там ведется отдельными дворами (сохами), хотя часто организуется и коллективный (артельный) труд нескольких семей-родов. Русская сельская община («мiръ») дольше других сопротивлялась закрепощению. На какой бы земле – казенной или помещичьей – ни жила бы крестьянская община, она всегда боролась за свою самостоятельность и «право собственного суда», то есть за «свою правду».

Крепостничество никогда не могло поглотить все российское крестьянство. Прежде всего, сказалась громадная территория России, требующая инициативного хозяйственного освоения. Миллионы крестьян-черносошников* в Поморье, в Сибири, на Дальнем Востоке никогда не знали крепостной зависимости. (* «Черносошники» – черносошные крестьяне, лично свободные крестьяне, владевшие общинными землями. С XVII века стали государственными крестьянами, платившими подати непосредственно в государственную казну. Аналогично «черносотенцы» - вольные жители городов (посадов) из числа ремесленников и мелких купцов, объединенных в общины – «сотни»)

Характерной чертой сельской общины является коллективная собственность (или совместная аренда у помещика-собственника или государства) пахотной земли, пастбищ, лесных и водных угодий. Решением общины общие земли перераспределяются под севооборот для поддержания их плодородия. Согласованно ведется рациональная порубка леса и новые посадки деревьев на территории, принадлежащей общине. Во многих странах сообща строились мощные ирригационные системы и «по справедливости» распределялась вода.

Сельская (крестьянская) община в течение веков была настоящим очагом демократии. Община избирала главу из своих наиболее авторитетных представителей – старосту (у казаков атамана). Община содержала на свои деньги храм и церковно-приходские школы. Община решала, кого из парней отдать в рекруты. Человек, отвергающий моральные нормы своей общины, был глубоко несчастен, рано или поздно он становился отщепенцем или отторгается общиной.

Славянофилы-почвенники считали общину олицетворением русских национальных устоев. «Народники» искали в русской общине нравственную опору, считая ее фундаментом «общинного социализма»*. (* Именно на перспективность «артельного социализма» в России указывал Ф. Энгельс в письме к Вере Засулич. В нем речь шла о возможном построении в России «социализма особого устройства» – через общинное сознание и коллективный способ организации производства. Говорят, что Г.В. Плеханов намеренно скрыл это письмо от В.И. Ленина, который был ярым противником «общинного социализма», а всегда ратовал за «государство – единую фабрику»)

Столыпинская аграрная реформа начала ХХ века законодательно дала возможность всем желающим выйти (отрубиться) из общины, то есть уйти на хутора (отруба) с собственным наделом земли. За 10 лет (с 1907 по 1916) из сельских общин выделилось около 2 миллионов хозяйств, около четверти всех общинников. Не все они стали хозяевами-фермерами (по-русски «кулаками»). Примерно половина вышедших из общины продала свой земельный пай и пошла работать по найму, одни – в город, в рабочие, другие – в батраки, к кулакам-фермерам*. (*Здесь напрашивается аналогия распродажи этих земельных паев с продажей ваучеров при проведении приватизации народного хозяйства в 90-е годы)

При советской власти ни о каком общинном демократизме и самоуправлении не могло идти речи. После гражданской войны согласно Земельному кодексу 1922 года практически все сельхозугодья перешли в индивидуальное уравнительное пользование, то есть появились зачатки фермерского хозяйства. Вплоть до коллективизации сельская община какое-то время существовала под личиной «сельскохозяйственных коммун», объединявших сельский малоимущий пролетариат. Затем фермерские («кулацкие») хозяйства решением партии и правительства были уничтожены, а уцелевшие единоличники и «коммунары» поголовно и принудительно были согнаны в колхозы и совхозы.

Даже с большой натяжкой ни колхозы, ни совхозы никак не могли считаться аналогом сельских общин по причине того, что в колхозах-совхозах отсутствовали даже следы демократического самоуправления*. (* Разницу между колхозом (коллективным хозяйством) и совхозом (советским хозяйством) обнаружить совершенно невозможно. В обоих случаях – полное отсутствие свободы и демократии. Просто в колхозах до середины 60-х годов отсутствовала гарантированная оплата труда, то есть колхозники не получали зарплаты, им начисляли пресловутые «трудодни». В колхозах проводились формальные «выборы» председателя колхоза и правления под тщательным присмотром вооруженных инструкторов и уполномоченных райкомов партии и милиции (ОГПУ, НКВД. КГБ).

С совхозами проще, это полный аналог государственного предприятия, где работают наемные сельхоз-работники. Ни о какой демократии и выборах, даже формальных, там тоже не могло быть и речи.) Это совершенно очевидно, несмотря на демагогическую истерику представителей «народной» (коммунистической) власти по поводу «безграничных свобод» при социализме.

Если в аграрном укладе общества ведущую роль играет сельская община, то индустриализация и урбанизация естественным образом вызывает к жизни образование городских (профессиональных) общин. Хотя демократические принципы городской общины мы находим уже в конституции средневековых европейских городов, где общинные зачатки предстают в форме «вольных цехов», которые объединяли людей на основе профессиональной солидарности.

Характерным примером солидарного объединения в городах являются профсоюзы Англии (тред-юнионы). Тред-юнионы берут на себя не только защиту интересов наемных работников, функции материальной помощи и заботу о повышении квалификации, в их задачу входит обеспечение на свои собственные средства (членские взносы) культурной жизни. По месту жительства создаются воскресные школы, оркестры, хоры, театральные самодеятельные общества. Местные отделения и региональные союзы тред-юнионов издают газеты и журналы. По сути, местное отделение тред-юниона образует солидарную городскую общину, где активно участвует не только сам член профсоюза, но и вся его семья. Компактное проживание членов тред-юниона способствует тому, что такая городская община решает многие вопросы территориального самоуправления. Аналогично британским тред-юнионам организуют свою деятельность на территориально-цеховом принципе профсоюзы США.

Пример Японии говорит о другой тенденции в организации профессиональных союзов. Японская идея солидарности базируется на корпоративном духе. Именно свою корпорацию каждый японец, будь он ее совладельцем, менеджером или простым работником, считает своей общиной, по сути своей основной семьей, даже в большей степени, чем домашнюю семью. Именно неформальные обязанности работника перед корпорацией (а не записанные в договоре права) определяют стиль поведения. Верность корпорации – отличительная черта японского менталитета. Соответственно и сама японская корпорация, она добросовестно несет обязанности по отношению к своим работникам: предоставляет медицинское и оздоровительное облуживание, корпоративное пенсионное обеспечение(в дополнение к государственному), организует совместный отдых и корпоративные праздники. Такую корпорацию-семью вполне можно считать солидарной городской общиной в японском стиле. Хотя демократизм там явно уступает почитанию сложившейся должностной иерархии во взаимоотношении ее членов.

В России традиции самоуправляемых городских общин совершенно не развиты. До революции 1917 года страна была сельской, аграрной, и основной уклад жизни диктовала традиционная сельская община. Горожане (мещане) тогда едва составляли 15% населения, рабочий класс был малочисленен, профсоюзное движение находилось в зачатке. Немногочисленные городские общины существовали основе на сословной солидарности – дворянские собрания в уездных и губернских городах, офицерские собрания по гарнизонам, купеческие гильдии. Профессиональная (цеховая) солидарность ремесленников, какая существовала в западноевропейских городах, в дореволюционной России не получила распространения. Неформальная солидарность в городах и посадах существовала, пожалуй, лишь в виде церковного прихода.

На роль солидарной городской общины претендовали советские профсоюзы, пресловутая «школа коммунизма». Хотя, какая может быть солидарность в обществе, напоминающим серпентарий? Солидарность невозможна там, где все (подавляющее большинство) озабочены лишь собственным выживанием, карьерным ростом и способны проглотить друг друга, что и составляло смысл совместного существования. Профсоюзные деятели, по сути, ничем не отличались от госслужащих, в системе власти они были ответственны лишь за организацию ритуального «соцсоревнования».

Более того, в СССР любая солидарность (кроме инициированной свыше), будь то футбольные фанаты или баптисты рассматривалась как подрыв государственных устоев и строго каралась. Советских людей специально отучали объединяться и доверять кому бы то ни было, кроме парткома-райкома и верховного вождя. В конце концов, людей приучили считать искреннее доверие и взаимную общинную поддержку глупостью, достойную насмешек *. (* Исключение составляли профсоюзы градообразующие предприятия, на которых было занято подавляющее большинство проживающего там населения, – шахты, металлургические комбинаты, конвейерные предприятия-гиганты. И еще крупные привилегированные военизированные ведомства типа КГБ-МВД, железнодорожники, ядерный «средмаш», которые содержали для своих сотрудников и их семей огромную «социалку»: поликлиники, санатории, охотхозяйства, футбольные команды, художественные ансамбли и многое другое. Однако все это содержалось не на копеечные профсоюзные взносы, а из средств госбюджета).

В постсоветской жизни профсоюзы просто тихо исчезли. На вопрос: «Как же так получилось?» те, кто даже имеет солидные ученые степени и звания, только недоуменно пожимают плечами. Фактически каждый наемный работник сейчас остался один на один с предпринимателем-работодателем, который напрочь игнорирует государственный Кодекс о труде или толкует его исключительно в свою пользу.

В настоящее время только около 25% населения России живет на территориях, где преобладает сельскохозяйственное производство (в деревнях и селах, на хуторах и в станицах), остальные 75% населения живут в городах, в поселках городского типа, в мегаполисах. Сейчас в России при создании солидарных городских общин колоссальные трудности – отсутствуют традиции. Миллионы людей, которые, сидя в одиночестве, не могут оторваться от телевизора, никак не могут понять, что они очень нужны друг другу, и им следует начать объединяться. Ведь отстаивать свои интересы и требования всегда легче, объединившись с теми, кто разделяет эти взгляды. Однако ни бывшая советская власть, ни нынешняя власть не любят объединения людей и самоуправления до чрезвычайности. При партийной и чиновничьей диктатуре – не до самоуправления.

5.6. Национальная солидарная община

Для практической реализации демократических принципов в постиндустриальную эпоху на первый план выходит уже не профессиональная, а национальная община, где солидарной основой объединения является, прежде всего, национально-этнический культурологический аспект. Смысл создания национальной общины в том, что все люди без исключения испытывают глубинную психологическую потребность принадлежать к чему-то большему, чем профессиональное или сословное сообщество. Культурологический, а, по сути, национально-этнический аспект, становится определяющим двигателем солидарности. Чисто профессиональная солидарность, основанная на земледельческом или индустриальном труде, конечно же, существует и будет существовать, но, тем не менее, отходит на второй план.

Для создания национальных общин в городе (мегаполисе) не так уж и важна общая (соседская) территория проживания. Общинниками (близкими, «своими») становятся не родственники или соседи по улице, а те, с кем постоянно поддерживается связь через информационные коммуникации. Таким образом, наличие национальных общин и их объединение в союзы (ассоциации) устраняет безликую гражданскую идентичность (мы – россияне). Начинается укрепление национальной солидарной общности: мы – русские (православные), мы – казаки, мы – татары, мы – сибиряки, мы – якуты и т.д. Если в жизни индивидум-гражданин всегда остается один на один с государственной бюрократической машиной, то для «человека в общине» появляется защитный буфер – своя национальная община (землячество, диаспора, станица). Все люди без исключения испытывают глубинную психологическую потребность принадлежать к чему-то большему, чем семья или профессиональное сообщество. Отстаивать свои интересы и требования всегда легче, объединившись с теми, кто разделяет эти взгляды.

Для национальной общины характерно несколько базовых условий существования. Во-первых, это – общая языковая культура, то есть повседневный язык общения, язык доступных средств информации, поддержание национальной литературы и театра. Таким образом, община противостоит информационному государственному насилию (которое становится «информационным фашизмом»), спасение от которого в создании параллельной (внегосударственной) информационной системы.

Выживание и развитие нации в постиндустриальную эпоху обеспечивается не столько наличием фольклорных ансамблей, изданием народных сказок, былин и преданий. Центром консолидации становятся издаваемые на родном языке газеты и журналы, национальный театр, свои каналы радио и телевидения, свои сайты и блоги интернета.

Во-вторых, это – традиционная бытовая культура, которая естественным образом вытекает из этнических традиций в питании, в одежде, в устройстве жилищ. Конечно, бытовая культура существенным образом зависит от уровня доходов отдельных социальных групп (сословий). Одно дело общины нуворишей (хотя и неформальные) – особняки на территориях, обнесенных высокими заборами и перегороженных шлагбаумами территории Рублевка-Барвиха-Жуковка *. (* В Бразилии уже давно существуют районы (гетто) для состоятельных людей. Там есть все – и школы, и магазины, и стадионы, и больницы. От остального мира они отгорожены стеной и их стережет своя (не государственная) охрана с автоматами.) Другое дело общины жителей трущоб, но нищета – вовсе не причина, чтобы отказываться от солидарного объединения, а как раз напротив.

В-третьих, во главе угла деятельности всех национальных общин – создание и содержание собственной (негосударственной) системы образования с преподаванием на родном языке, формирование своей национальной профессуры. Национальные общины должны создавать свою образовательную инфраструктуру, начиная от общинных дошкольных учреждений и кончая национальными университетами для образовательной и профессиональной подготовки национальных кадров с учетом нужд постиндустриального производства. Совершенно очевидно, что в постиндустриальную эпоху именно эффективная система образования подрастающего поколения необходима для полноценной жизни любой нации.

Общинные образовательные учреждения должны содержатся на взносы и пожертвования общинников, то есть тех, кто больше всех заинтересован в будущем своих детей. Конечно, любой гражданин – казак, русский или не-русский – может вести внеобщинную жизнь, отсылая своих детей в государственную школу и не требуя от окружающих солидарного поведения. Но следует заметить: нужно очень не любить своих детей, чтобы отдавать их в государственную школу.

В-четвертых, цементирующим фундаментом национальных общин является конфессиональная (или атеистическая) общность. Община обеспечивает конфессиональную общность ее членов, и национальная (языковая и культурологическая) общинная солидарность подкрепляется конфессиональным единством. Причем в России конфессиональная солидарность может быть очень дифференцированной. Это не только каноническое (огосударствленное) православие, но и «старая вера», и «баптисты», и «пятидесятники», и «лютераны» – вплоть до дзен-буддизма и кришнаитов. У мусульман это – суниты, шииты и другие толки ислама.

При общинной демократии священнослужители и храмы, семинарии и медресе должны содержаться исключительно на средства национальных общин, а не за счет муниципального или государственного бюджета. Конфессиональная принадлежность является скорее еще одним (и мощным) средством национальной идентификации в дополнение к языковой культуре и бытовым традициям.

Существенным стимулом при создании городских национальных общин является естественная тяга людей любой национальности к комфортному совместному проживанию. Основой городских общин становятся крупные жилищные кондоминимумы. Объединению способствует обеспечение безопасности от криминала (найм охраны и организация самоохраны), защита их прав как потребителей, содержание общиной врачей и медицинских учреждений (найм общиной врачей, адвокатов и т.п.), опека немощных. Такие общины-коммуны сразу же становятся «национальными», если берут на себя функции образовательной и конфессиональной общности. Соединение людей в национальные общины сразу же создает организационные условия для эффективного местного самоуправления*.

Основной ячейкой (молекулой) национальной общины, как в городе, так и на селе, является семья. В этом принципиальное отличие солидарного сообщества от гражданского или профессионального, где почитается отдельный индивидуум. Семейный подход лежит в основе всех устойчивых общественных объединений. Вывод простой: не уважается семья – гибнет нация.

Национальная община должна взять на себя ответственность за каждого своего члена (и его семью) – за его юридические права как гражданина страны, за его здоровье и безопасность, за образование и воспитание детей.

Община зорко следит за тем, чтобы поведение (и мировоззрение) ее членов укладывалось в формальные и неформальные рамки. В этом смысле община обладает огромным потенциалом, нейтрализующим негативное поведение ее членов. Община ответственна за права каждого своего члена при одном условии – если он добросовестно выполняет свои обязанности перед общиной. Если же человек отвергает нормы общины (в том числе и моральные), то рано или поздно он становится добровольным отщепенцем или же отторгается общиной.

Менее значима для общинного объединения политическая солидарность, так как объединение людей по партийному (идеологическому) принципу сродни конфессиональной (сектантской) общности. В современных условиях политические партии превращаются в интеллектуальные мужские клубы, не имеющие ничего общего с демократическим устройством общества. Политические псевдо-партии ангажируются на средства крупного капитала для достижения олигархических, а не общенациональных целей. Человек, прежде всего, должен служить своей семье, близким (общине), своим алтарям, а преданность царю, партии, Сталину, Путину, Мао Дзедуну должна быть делом второстепенным. Чаще всего государственное чиновничество создает свои «партии власти», прикрывая их суть дымовой завесой заботы об общенациональных интересах. Этот процесс характерен не только для России.

Национальные общины могут быть созданы на добровольной основе всеми коренными этносами России. Причем в многомиллионном населении этническая солидарность обязательно будет дифференцирована и будет отчетливо проявляется у казаков, поморов, сибиряков и других сложившихся и устойчивых этносов и субэтносов.

Жизнь требует объединения людей, и люди объединяются либо лидером, либо трагедией (кризисом). В постсоветской России наличие трагедии очевидно. Население устрашающе убывает, русское присутствие на всем постсоветском пространстве свертывается, слабеет. Люди разобщены, атомизированы при очевидном отсутствии полноценных национальных лидеров.

К сожалению, общинное солидарное объединение осложняется длительным процессом интернационализации (метисизации) «советского народа». За такой коктейль (под названием «Интернационал») сейчас приходится дорого платить*. (*Перефразируя слова Н.М. Карамзина о татарской крови, якобы имеющейся в каждом русском, можно уверенно сказать и так: «В каждом русском есть хоть капля еврейской крови; поскоблите любого русского — и вы обнаружите в нем еврея». Ни для кого не секрет, что многие тысячи советских людей эмигрировали из СССР в 70–80-е годы по израильской визе. Люди выезжали в Израиль якобы для «воссоединения семьи», но большинство таких эмигрантов оказывалось в других странах Запада, а вовсе не в Израиле. Фактически, из СССР тогда бежал всякий, кто не желал жить под большевистским гнетом, кому надоедало постоянно держать фигу в пустом кармане.

Существовал такой анекдот: генсек Брежнев и президент Никсон обсуждают вопрос эмиграции евреев из СССР. Никсон: «Леонид Ильич, сколько в СССР живет евреев?» Брежнев: «Миллиона три живет» Никсон: «А сколько может уехать?» Брежнев: «Пожалуй, миллионов сорок, а то и все пятьдесят уедут сразу») Разная «кровь» поет по-своему, каждая своим голосом, и редко в унисон. Возможно так, что мамины гены диктуют человеку одно, а папины – совершенно другое. В результате интернациональные «полукровки» (метисы) комплексуют и мечутся – на какую сторону стать. Это звучит как неприятный для любого ребенка вопрос: “Ты кого больше любишь, маму или папу?” (или тетю Сару, или бабушку Зайнет, или деда Нугзара). Тогда можно услышать пламенные речи о том, что «национальность – это предрассудок», «нет никаких наций, это все фашисты придумали», «все люди одинаковые – был бы человек хороший».

Разумеется, все это относится не ко всем полукровкам-метисам. Среди них немало тех, которые уже давно и сознательно утвердились в принадлежности к одной определенной нации (чаще всего, это зависит не от голоса крови, а от обстоятельств). Более того «полукровки» имея неосознанный комплекс «национальной неполноценности» часто становятся самыми радикальными националистами, даже чрезмерно в этом усердствуя.

Следует различать общину этническую и общину национальную. Если этническая община формируется по принцину «единой крови», то основы национальной общины, прежде всего, – культурологические, где люди объединяются культурной солидарностью – конфессией, профессией, системой образования. Национальная община – главное условие и гарант превращения этноса в нацию, в сообщество здорового нравственного организма. Такая общинная демократия – это особое явление в политической истории, как способ противостояния удушающему этатизму.

Национальные общины со временем должны стать сетевыми структурами, которые выстраивают отношения между собой не на принципах иерархии пирамиды (верх-низ), а на принципах сети, у которой нет «верха» и «низа». Общины (и ассоциации общин) должны составлять своего рода «государство в государстве» со своей моралью, со своими авторитетами, своими неписанными законами. Сетевые ассоциативные структуры будут налаживать между собой свободные и многообразные отношения. Государство в этом случае не отомрет, просто его функции в общинной демократии изменятся: оно будет не строителем властных пирамид, а «рыбаком», сворачивающим и разворачиваемым сеть социальной организации.

Сетевые общинные структуры – другой, более существенный вид автономизации. Говоря откровенно, быть в числе национального меньшинства всегда означает считаться гражданином второго сорта, даже если официальный закон и отрицает это. Гарантированная культурная автономия национального меньшинства (община) несколько сглаживает эту второсортность. Однако в реальности все равно будет иметь место существенная отстраненность национального меньшинства от полноценного участия в жизни страны по причине непонимания чуждых им традиций и культуры коренного большинства.

Конечно, в подавляющем большинстве случаев в нед¬рах культурной автономии (если к тому же автономия подкреплена компактным проживанием национального меньшинства и указана в действующей конституции страны) вызревают зерна национального сепаратизма*. (*Национальный либерализм ратует за автономии всех национальных меньшинств даже самых малых.) Предлоги к сепаратизму в качестве всяких несправедливостей (реальных или вымышленных) и понесенных обид всегда наготове в среде национальных меньшинств.

Полиэтническое государство (государство-корпорация) уходит в прошлое – это мировая тенденция. На смену приходит государство-нация, формируемое путем исторической ассимиляции расово близких этносов на основе общинной демократии.

Административное деление России как федеративного государства по национально-этническому признаку безнадежно устарело. Ни для кого не секрет, что административные границы внутри России проводились (и проводятся) как попало и являются предметом постоянных этнических и бюрократических споров. Контурами «социальных сетей» должны стать незыблемые «берега» – постоянные границы.

Внутри России нужны незыблемые границы, то есть Россия административно должна делится на крупные федеративные образования – Края. Границы Краев следует проводить не по этническим, историческим или экономическим принципам (все это зыбко и спорно), а по незыблемым географическим признакам – прежде всего, по водоразделам главных рек России*. (* В постиндустриальную информационную эпоху (безнефтяную и безбумажную) главной человеческой ценностью неизбежно станет вода – хорошая питьевая вода! Контроль за бассейнами рек от их устья до истоков станет основной задачей национальной безопасности) Таких новых Краев, административные границы которых будут совпадать с водоразделами главных рек России, с населением порядка десяти миллионов человек каждый, будет не больше двенадцати-пятнадцати. В европейской России это два Волжских края – Верхнее-Волджский Край (до притоков Суры и Ветлуги) и Нижне-Волжский Край, Донской Край, Кубанско-Терской Край, Двинско-Печерский Край, Ладожско-Онежский Край (включая Карелию и Кольский полуостров). Административные границы Днепровского и Уральского краев придется урегулировать с новоявленными государствами – Украиной и Казахстаном (бывшей Россией).

В Зауралье свои административные границы: Иртышско-Обский Край, Енисейский Край (с Байкалом), Ленский Край, Приамурский Край, включая Уссури (совместно с Китаем) и территория Дальнего Востока (Сахалин, Камчатка, Чукотка и Магаданская область).

Внутри Краев административные границы Областей (с населением в миллионы жителей) должны приближаться к водоразделам главных притоков этих краевых рек. Области, в свою очередь, могут делиться на Округа с примерной численностью в сотни тысяч жителей. Округа – на Районы с населением в десятки тысяч, а Районы – на Поселения, где проживает около тысячи человек (семей). Их названия также должны иметь географическую ориентацию (название рек и притоков, озер, островов, горных массивов и т.п.) и не связываться с этническими признаками. Так действовал Наполеон, проводя административную реформу во Франции, заменяя все исторические и этнические названия департаментов на географические (как нечто незыблемое), стараясь приблизить административные границы к водоразделам рек, протекающих по территории Франции.

0