Sidebar

30
Ср, сен

4. Конец Червленого Яра и дальнейшая судьба червленоярцев

Червлёный Яр

В последней трети XVI в. почти все хоперско-донское междуречье оказалось под контролем Московского государства. Точнее, его северная часть просто вошла в состав московских земель. Там в 1585 г. была построена крепость Воронеж, а от нее на северо-восток, к будущему Тамбову, начала строиться укрепленная линия, вдоль которой стали селиться московские «служилые.люди» разных категорий. Южнее вдоль московской границы пролегли маршруты московских «сторoж» – сторожевых отрядов, постоянно ездивших по этим путям и охранявших границу от крымских и ногайских набегов. Сторожевая служба получила постоянный, узаконенный характер в 1571 г., хотя начала создаваться, вероятно, несколько раньше, судя по тому что в 1571 г. были уже хорошо отработаны и твердо зафиксированы все маршруты разъездов, места их стоянок и т. д.

В полосе, по которой ездили «сторoжи», не было никакого постоянного населения. По-видимому, либо это население само оттуда уходило, не дожидаясь появления «сторож», либо они его выгоняли.

Появление пустой, ненаселенной полосы южнее московской границы, в зоне действия «сторож» было характерно не только для хоперско-донского междуречья, но вообще для всей южной и юго-восточной окраины Московского государства. Судя по всему, московские власти намеренно создавали эту полосу не только для удобства наблюдения за крымцами и ногайцами, но и для изоляции московских «служилых людей» и крестьян, селившихся севернее укрепленных линий, от донских и других подобных казаков, общественный строй которых был несовместим с московским феодализмом. Созданием пустой полосы московское правительство, видимо, надеялось хотя бы частично помешать бегству крестьян к казакам и проникновению опасных антифеодальных настроений от казаков к крестьянам и «служилым людям». Вероятно, и казаки были заинтересованы в существовании этого территориального разрыва между московскими и казачьими землями, во избежание чрезмерного вмешательства московских властей в их внутренние дела вообще и, в частности, ради безопасного укрытия прибывавших к ним беглых крестьян.

На хоперско-донском междуречье крайний юго-восточный маршрут «сторож» пролег, по подробному описанию 1571 г., от селения Вежки на левом берегу Дона до Тилеорманского (Телеурманского) леса при устье Вороны (см. карту). Вежки – это будущий казачий городок Вешки, впоследствии станица Вешенская. У Вежек же «сторожи» переправлялись на правый берег Дона и ездили отсюда на запад к верховьям реки Айдар Донецкого бассейна. Очевидно, к тому времени московские войска потеснили казаков из поселений, которые ранее располагались, по упомянутому сообщению В. Н. Татищева, выше по Дону, в том числе и из главного городка на месте будущего монастыря. Не ясно происхождение селения Вежки – был ли это тоже казачий городок, построенный на левом берегу еще до появления московских войск, из которого казаков тоже выгнали, или это селение, ставшее с 1571 г. опорным пунктом московских «сторож», появилось каким-то иным путем. Некоторые соображения об этом выскажем ниже.

От Вежек к устью Вороны маршрут «сторож» шел по хоперско-донскому междуречью примерно на север, параллельно Хопру, по водоразделу между верховьями ряда мелких речек, впадающих в Хопер ниже Савалы, и бассейнами речек Песковатки и Подгорной, впадающих в Дон выше Вежек. Прокладка маршрута по водоразделу позволяла избежать лишних переправ. Крайним северным пунктом на этом участке пути был исток речки Тулучеевой, притока Подгорной (судя по некоторым документам, такое название носила и вся речка Подгорная от впадения в нее нынешней Тулучеевой до Дона). Отсюда – единственно возможный путь к устью Вороны: сначала к переправе через Савалу близ ее устья ниже впадения в нее речки Елани, далее прямо через место нынешнего города Новохоперска, т. е. через знакомое нам урочище (вероятно, городище) Червленый Яр при пересечении Хопра Ордобазарной дорогой, и затем вверх по правому берегу Хопра с переправой через речку Карачан (4, т. 1, с. 6, 57; 19, с. 22, примеч., с. 15; 135, кн. 2, с. 7).

Ясно, что ни непосредственно на этой линии, ни тем более к северу и западу от нее не могло сохраниться никаких групп населения казачьего типа. Очевидно, червленоярской автономии был положен конец почти на всей территории хоперско-донского междуречья, включая и поселения на Хопре выше устья Савалы. По-видимому, червленоярцы были отсюда просто выгнаны не позже чем в 1571 г., а вернее всего, еще несколькими годами раньше. Однако показательно, что маршрут «сторож» начинался от Вежек, а не от устья Хопра и не сразу выходил к Хопру, но обходил крайний южный угол хоперско-донского междуречья. Видимо, там имелось население. Вероятно, вдоль правого берега Хопра ниже Савалы сохранились городки червленоярцев, а вдоль левого берега Дона, возможно, успели появиться поселения упомянутых выше казаков, которые незадолго перед тем, в середине столетия обосновались против этих мест на правом берегу Дона.

Немного позже, в 1577 г. маршрут «сторож» на хоперско-донском междуречье несколько сместился к северу: теперь к истоку речки Тулучеевой ездили уже не от Вежек, а от расположенного выше по Дону пункта при устье Подгорной. На правом берегу крайний московский пункт был отнесен еще выше – к Богатому Затону при устье р. Тихой Сосны, где ныне город Коротояк. Видимо, к этому времени казаки снова продвинулись вверх по Дону (4, т. 1, с. 32 – 34; 19, с. 28 –29, примеч., с. 33). Это подтверждается тем, что еще немного позже, в конце столетия (точная дата не опубликована) на месте селения Вежки был уже казачий городок Вешки (135, ч. 2, с. 13). Но на Хопре положение не изменилось.

В царских грамотах 1584 и 1592 г.г. донским казакам предлагалось сопровождать послов от Азова до Ряжска, т. е. по Дону, Хопру и по Ордобазарной дороге, провожая их «городок от городка». Вероятно, имелись в виду городки не только на Дону ниже устья Хопра, но и на Хопре (146, с. 3, 6). Если это так, то можно думать, что к этому времени уцелевший остаток прихоперских русских червленоярцев окончательно превратился в ту хоперскую группу донских казаков, которая существовала впоследствии и потомки которой живут там же, в нижнем течении Хопра, по сей день.

Выше устья Савалы оба берега Хопра и Вороны, очищенные от червленоярцев московскими «сторожами», были немедленно заняты «ухожьями» обитателей значительно более северных местностей, находившихся уже непосредственно под московской властью. Такие «ухожья», как общее правило, появлялись везде в упомянутой пустой полосе вдоль московской границы. В данном случае на Хопре выше устья Савалы, на Вороне и на менее значительных правых притоках Хопра первыми владельцами «ухожьев» стали русские и мордовские крестьяне, нередко в виде смешанных русско-мордовских групп, выступавших первоначально в качестве коллективных владельцев, и «служилые люди» (в основном полковые казаки) из Шацкого уезда, главным образом из упомянутой выше Верхоценской волости у истока Савалы, в том числе и из села Червленый Яр или Червленого (Черленого, Черненого). Заметим, что совместное русско-мордовское владение «ухожьями» наглядно свидетельствует об отсутствии не только антагонизма, но даже малейших трений между обеими этническими группами, которые в это время находились, по-видимому, уже совершенно на одном и том же уровне хозяйственного и культурного развития.

Позже, в XVII в. сюда же начали внедряться небольшие местные монастыри из районов Шацка и Тамбова, скупавшие или получавшие в виде вкладов «ухожья» крестьян и «служилых людей». Затем мелкие монастыри вместе со всеми угодьями поглощались такими крупнейшими церковными феодалами общероссийского масштаба, как монастыри Московский Чудов и Звенигородский Саввин-Сторожевский. К концу XVII в. на местах «ухожьев» начали появляться постоянные крестьянские селения, а затем и боярские вотчины. Началась также заметная миграция украинцев с правого берега Дона на Хопер (154, с. 270 – 272).

Об эволюции землевладения в прихоперской части бывшего Червленого Яра опубликовано много документов – различных актов, фиксировавших переход угодий от одних владельцев к другим, судебных дел о земельных спорах и т. п. В них нередко излагается история отдельных земельных участков со ссылками на более ранние, не сохранившиеся документы. При этом встречаются детали, освещающие кое-что из истории последних лет Червленого Яра.

Так, мы уже упоминали документ 1597 г., в котором было указано урочище Червленый Яр на Хопре выше устья Савалы. Из документа видно, что выше урочища по Хопру и по речке Карачан располагался «ухожей», пожертвованный Чернеевой Пустыни – монастырю, находившемуся близ Шацка, – крестьянином этого же монастыря (168, прил., с. 16). По аналогии с подобными документами, касающимися соседних «ухожьев», можно было бы подумать, что какой-то монастырский крестьянин из-под Шацка явился сюда после изгнания червленоярцев и захватил участок земли, который впоследствии «вложил» в монастырь. Но одна деталь показывает, что в данном случае дело было не так просто.

Крестьянина звали Ивашка Иванов сын Карачанский. Не говоря уже о том, что наличие фамилии у монастырского крестьянина – редкость не только для XVI в., но и для более поздних времен, ясно, что она образована от названия речки Карачан, на которой находился «ухожей». Более того, в документе Ивашка назвал этот «ухожей» своим «вотчинным». Носить фамилию по названию своего земельного владения и вместе с тем числиться монастырским крестьянином мог только бывший свободный человек, лишь недавно «записавшийся за монастырь» ради получения права постричься в монахи на старости лет (ситуация, весьма обычная для XVI – XVII вв.). Если учесть, что Чернеева Пустынь была не обычным, а специальным казачьим монастырем, основанным донскими казаками в 1573 г. в качестве богадельни для престарелых и увечных казаков (16, с. 3), то становится довольно ясно, что тут произошло.

Один из последних червленоярских казаков, может быть еще из числа сподвижников Сары-Азмана, владел на обычном для казаков заимочном праве участком общинного «юрта» (общинной земли), расположенным на Хопре и Карачане. Владел, вероятно, давно, получив этот участок в наследство от предков, вследствие чего участок и назван вотчинным. Это не противоречило правилам общинного заимочного землепользования. Крестьяне русского Севера, Сибири и других мест, где существовало заимочное землепользование, тоже нередко употребляли термин «вотчина» в таком же смысле; кубанские казаки называли участки общинной земли, занятые на том же заимочном праве, еще более выразительно – «царина». Когда в 1571 г. или немного раньше прямо через эту и соседние казачьи «вотчины» начали ездить московские «сторожи», казакам, видимо, предложили, как и везде в подобных случаях, либо убираться, либо стать тем или иным путем московскими подданными и жить не здесь, а там, где им будет приказано. По-видимому, большинство соседей Ивашки предпочли первое и переселились вниз по Хопру, превратившись в казаков хоперской группы Войска Донского. А Ивашка Карачанский, вероятно по старости или инвалидности, предпочел остаться, «записался за монастырь», переселился в монастырскую вотчину в район Шацка, прежний свой «юрт» оставил за собой в качестве «ухожья», а позже и его отдал монастырю.

Весьма возможно, что так поступил не один Ивашка Карачанский. Среди хоперских червленоярцев могли найтись и другие желающие связать свою судьбу с Москвой, а не с донскими казаками. Они могли попасть в число не только монастырских крестьян, но и «служилых людей» и других категорий населения того же Шацкого уезда, особенно Верхоценской и соседних волостей. Может быть, не случайно многие «ухожья» на прихоперских землях, оставленных червленоярцами, оказались во владении жителей именно этой местности, которая была связана с Червленым Яром, по-видимому, еще задолго до прихода московских войск. Не уходом ли некоторых червленоярцев еще дальше на север объясняется и упомянутое появление названия Червленый (Черненый) Яр в Темниковском уезде?

Имеются основания думать, что в начале XVII в. бывшие червленоярцы, удержавшиеся под названием хоперских казаков на Хопре ниже устья Савалы, воспользовались упадком московской сторожевой службы во время гражданской войны и снова продвинулись вверх по Хопру, и не только на свои старые земли до устья Вороны, но и выше. В 1612 г. хоперские казаки, а с ними и не упоминавшиеся ранее в источниках медведицкие впервые официально упомянуты, в связи с тем что они поддерживали находившегося в Астрахани Заруцкого с Мариной Мнишек и не желали подчиняться ни Москве, ни нижнедонскому общевойсковому казачьему начальству (228, с. 76 –79). В 1614 г., когда это неподчинение, по-видимому, еще продолжалось, два низовых донских казака-гонца, ехавших с письмами в Москву по Ордобазарной дороге, почему-то предпочли переправляться через Хопер не в обычном месте против урочища Червленый Яр, а выше, близ устья Карачана. Несмотря на эту предосторожность, они все же подверглись нападению, от которого, впрочем, сумели отбиться (61, т. 18, стб. 32). Видимо, Червленый Яр в это время снова был не пуст и, вероятнее всего, занят мятежными хоперскими казаками.

По другим сведениям, после 1612 г. группа «воровских казаков» во главе с неким Гришкой Черным имела «юрт» на Хопре ниже устья реки Карайгар (ныне Карай), т. е. много выше устья Вороны, близ нынешнего города Балашова (234, ч. 1, с. 3). Позже, в 1623 г. здесь были уже такие же, как и ниже по Хопру, «ухожья» верхоценских крестьян, но об одном из этих «ухожьев» сказано, что ранее он «бывал юрт казака Пронки Трифонова» (60, с. 16 – 17, 26, 30, 32, 38, 39, 42 – 45; 163, с. 5). Вероятно, это был один из казаков, пришедших сюда с Гришкой Черным.

Не позже чем к 1620-м г.г. хоперских казаков снова оттеснили ниже устья Савалы, а выше расположились сплошь «ухожья». В 1659 г. при устье Савалы упомянута «пристань», через которую московское правительство отправляло донским казакам хлеб из Тамбова (61, с. 34, стб. 395). Но идея возвращения на старые червленоярские земли выше устья Савалы была еще жива среди хоперских казаков. В 1674 г. пристань считалась верхней границей казачьих земель на Хопре, из чего можно понять, что казаки продвинулись немного выше устья Савалы (62, с. 226). Год спустя немного ниже пристани, но уже выше устья Савалы существовал казачий городок Беляевский (133, т. 1, с. 88 – 89). В 1683 г. рядом с урочищем Червленый Яр на месте пристани стоял уже казачий городок Пристанский (61, т. 18, стб. 854). В 1704 г., судя по одному судебному делу, казаки пытались продвинуть свои владения еще дальше вверх по Хопру (133, т. 1, с. 241 – 244). Но это оказалось невозможным, так как еще раньше, в конце XVII в. при устье Вороны появилась московская крепость, упомянутая в 1683 г. как «новопостроенный» Павловский Городок, впоследствии город Борисоглебск (226, с. 55).

Однако потомки бывших червленоярцев – главные организаторы экспансии вверх по Хопру, имевшие для этого законное, по их мнению, основание, составляли к тому времени в хоперской группе казаков уже небольшую и все уменьшающуюся долю, поскольку эта группа в течение всего XVII в. непрерывно и сильно пополнялась беглыми русскими крестьянами, а в конце столетия еще и старообрядцами разного социального происхождения, бежавшими от преследований. Медведицкая группа казаков, сильно выросшая в XVII в., состояла, по-видимому, уже преимущественно, если не исключительно из подобных же крестьян и старообрядцев.

После весьма активного участия хоперских казаков в восстании Булавина в 1708 г. много казаков погибло, три верхних городка – Пристанский, Беляевский и Григорьевский были уничтожены. Уцелевшие после разгрома казаки были оттеснены вниз по Хопру, частично выселены в Нижнее Подонье, где станица Трехостровянская образовалась целиком из казаков Беляевского Городка. Видимо, немалая часть хоперцев ушла с атаманом Некрасовым на Кубань и затем эмигрировала в Турцию, откуда их потомки лишь недавно репатриировались снова на Кубань. Крайним верхним городком хоперской группы донских казаков стал Михайловский ниже устья Савалы, впоследствии станица Михайловская. На месте снесенного Пристанского Городка в 1716 г. петровские войска построили Хоперскую крепость, в дальнейшем город Новохоперск.

Но даже после этого катастрофического разгрома еще оказался возможным последний всплеск стремления к сохранению обособленной группы потомков червленоярцев. Часть выселенных казаков, не участвовавшая непосредственно в булавинском восстании, вскоре добилась разрешения вернуться и образовала в районе Новохоперска особую группу казаков, отдельную от хоперской группы донских. Из нее позже был создан Хоперский полк. В 1777 г. он был переселен в полном составе на Северный Кавказ, на «Кубанскую линию» (234, ч. 1, с. 16 – 44).

Остается выяснить судьбу битюгских татар. Упомянутый маршрут движения московских «сторож» в 1571 г. отрезал кочевья этих татар от прихоперской части Червленого Яра. В начале XVII в. почти весь бассейн Битюга был уже лишен постоянного населения, занят «ухожьями» воронежских и козловских «служилых людей» и оставался в таком положении до рубежа XVII – XVIII вв., после чего началось массовое переселение туда русских и украинских крестьян (172, с. 72 – 76). Куда же исчезли татары?

Еще в 1594 г. в одном документе мелькнуло сообщение о том, что при формировании военного служилого населения в районе Воронежа были набраны в состав городовых казаков не только переселенцы из более северных и западных мест, но и какие-то неизвестные лица, названные «донскими и волоскими (волжскими. – А. Ш.) казаками» (9, с. 402). Понять это буквально – довольно трудно. В 1594 г. под донскими казаками могло подразумеваться уже только Войско Донское, с червленоярцами или еще без них. А под волжскими – лишь служилые казаки в приволжских городах ниже Казани, поскольку мещерские казаки были уже выгнаны оттуда. Но волжские служилые казаки были слишком далеки от Воронежа, а донские казаки формировались в подавляющей массе из людей, бежавших из Московского государства, не для того чтобы возвращаться обратно на московскую службу. Да и московские власти вряд ли могли быть заинтересованы в том, чтобы набирать на ответственную пограничную службу, притом как раз на границе с донскими казачьими землями, людей, побывавших в донских казаках и убедившихся, что можно жить на свете без феодалов. Видимо, составители документа почему-то не хотели называть истинное происхождение вновь набранных городовых казаков.

Подобные случаи известны и в других районах московской «военной колонизации» XVI – XVII вв. Среди наделяемого землей военно-служилого населения оказывались наряду с явными переселенцами из точно указанных мест люди неизвестного происхождения, иногда в немалых количествах. Высказано предположение, что это были бежавшие из более северных районов крестьяне, которых военные власти, формировавшие контингенты «служилых людей», намеренно записывали без указания или с неправильным указанием их происхождения, чтобы скрыть их от прежних владельцев (71, с. 22 – 23; 72, с. 38 – 40). Вероятно, были такие случаи, но надо учесть и другую возможность.

Московское правительство было заинтересовано в том, чтобы не отражать в документах наличие каких-либо старожилов на землях, занятых в ходе «военной колонизации». Трехвековое наступление русских войск на юг было отнюдь не только внутренним российским делом – это была акция международного масштаба, вызывавшая беспокойство не только Крыма и Турции, против которых она была непосредственно направлена, но и многих восточных и западных, близких и далеких государств. Для этого наступления требовалось международно-правовое обоснование. Таким обоснованием служило утверждение, что захватываемая земля пуста, не принадлежит никому, или, по обычному русскому юридическому выражению того времени, «впусте лежит». На Руси такая формула давно и широко использовалась для приобретения чужой земли, ее употребляли представители всех слоев населения, от бояр и архиереев, оттягивавших друг у друга целые вотчины, до мелких посадских людей, судившихся из-за полоски дворовой земли в аршин шириной. Московское правительство, наделяя своих «служилых людей» землей и не указывая в документах, что некоторые из этих людей жили тут и раньше, создавало видимость того, что до прихода московских войск вся юго-восточная Русь «впусте лежала» между прочим, весьма вероятно, что и упомянутая выше версия о «пустыне» в «Хождении Пименовом» была сочинена по аналогичным соображениям.

Умолчание о старожилах в документах могло быть вызвано только столь высокой политикой, но и более практическими местными причинами. Старожилы при поступлении на московскую службу наделялись землей по тем же общим нормам, что и переселенцы, а их старое землевладение, никаким правительством не узаконенное, аннулировалось. Поэтому местные власти были заинтересованы в том, чтобы в документах не оставалось никаких следов старого землевладения, которые в будущем могли бы явиться основанием для земельных претензий потомков старожилов к потомкам переселенцев.

Вот почему можно предполагать, что в районе Воронежа под видом «донских и волоских казаков» записали в городовые казаки группу каких-то старожилов. Действительно именно из этих служилых казаков в значительной степени составилось то самое население северной окраины бассейна Битюга (впоследствии южные окраины Воронежского и Усманского уездов), в пользовании которого оказались в XVII в. «ухожья» на Битюге и его притоках. В XVIII и XIX вв. потомки этих «служилых людей» оставались на своих местах в качестве крестьян-однодворцев, позже государственных крестьян, а потомки последних и сейчас живут там. И именно у них при этнографических обследованиях в середине XIX в. и даже в середине нынешнего столетия обнаружены характерные тюркизмы в языке – фамилии, прозвища и другие слова тюркского происхождения – и полукочевничьи пережитки в быту – специфические войлочные подстилки вместо перин и тюфяков, приготовление сыра по способу, принятому у многих полукочевников и кочевников, характерные для усадеб «осевших» полукочевников напогребицы в форме шалаша и т. д. (25, с. 59; 123; 282, л. 2). Тут явно сохранилась группа обрусевших татар.

Полагаем, что произошло следующее. Если прихоперская, преимущественно русская часть червленоярцев при приближении московских войск и «сторож» подалась на юг и превратилась в хоперскую группу донских казаков, то битюгская часть червленоярцев, по происхождению татарская, наоборот, сместилась к северу и пополнила ряды московских «служилых людей», но при этом сохранила за собой свои старые «юрты» на Битюге, подобно тому как это сделал Ивашка Карачанский на Хопре. Вряд ли это было затруднительно для битюгских татар, которые давно жили среди русских, к концу XVI в., вероятно, уже основательно обрусели и среди которых, возможно, уже не осталось мусульман.

Впрочем, вообще в XVI – XVII вв. мусульманство не считалось препятствием для поступления в число московских «служилых людей» с соответствующим наделением землей – принуждение их к крещению началось лишь позже, в XVIII в. В связи с этим интересно, что даже в середине XIX в. автор этнографического описания, местный священник, назвал этих воронежско-усманских однодворцев «новичками» в христианстве (282, л. 42 – 43 об.).

Так образовалась посреди прежней червленоярской территории полоса, лишенная постоянного населения, в течение всего XVII в. занятая только «ухожьями», а затем заселенная совершенно новыми, пришлыми крестьянами, русскими и украинцами, потомки которых, не имеющие никакого отношения к Червленому Яру, живут там и по сей день. Правда, есть одно сообщение, позволяющее думать, что и в этой пустой полосе все же сумел удержаться кое-кто из битюгских татар. По описанию середины XIX в., в слободе Бутурлиновке Павловского уезда, где с 1740 г. и позже селились главным образом украинцы, первые из них слышали от каких-то «старых людей» (которые там, стало быть, имелись), что «между ними оставалось несколько семейств татарских, которые когда-то были коренными жителями страны сей… » (281, с. 62). Не утверждаем, что эти татары прожили там непрерывно с 1571 г. – скорее всего, они сначала ушли вместе с другими на север, но затем при первой возможности, вероятно уже в XVII в., вернулись на свои старые «юрты», сохраненные в качестве «ухожьев», и продержались в этой малонаселенной местности, пока их не захлестнула волна новых переселенцев. Уместно заметить, что именно Бутурлиновка, расположенная примерно в 15 км от Гвазды и в 20 км от Мечетки, могла быть связана для них со многими воспоминаниями.

Таким образом, хотя самостоятельное существование червленоярского общинного объединения прекратилось не позже чем в 1570-х г.г., но потомки червленоярцев сохранились, судя по всему, и среди казаков Хоперского округа Войска Донского, и среди воронежских и усманских однодворцев, вероятно, и среди русско-мордовского населения северо-восточной части хоперско-донского междуречья, а также и в удаленных от прежней червленоярской территории местах – в станице Трехостровянской в излучине Дона, среди гребенских казаков на Тереке, среди русских казаков-«линейцев» на Кубани, а может быть, и среди потомков некрасовцев. Но конечно во всех этих случаях на старую червленоярскую основу еще много раз наслаивались разные другие переселенцы, русские и украинцы.

Глава 4. Общие вопросы истории Червленого Яра и соседних районов

Происхождение Червленого Яра

Мы показали, что Червленый Яр, по имеющимся источникам, появился на исторической сцене в конце XIII в., но что первое объединение кыпчакских и славянских общин на хоперско-донском междуречье могло возникнуть еще в половецкую эпоху.

Известные по археологическим данным поселения славян-северян (роменско-боршевская археологическая культура) в районе устья Воронежа, располагавшиеся по правым берегам Дона и нижнего течения Воронежа, существовали в VIII – IX вв., но затем, по-видимому, исчезли (вероятно, славян вытеснили печенеги, проходившие через этот район в ходе их переселения из Азии в Причерноморье). Новое появление здесь славян следует датировать, видимо, XII в. – это были те носители черниговской топонимики, которые тогда же появились и в районе Карасу, переименованного ими в Елец. Самый факт их проникновения в глубину Половецкой земли достаточно ясно говорит об отсутствии какого-либо антагонизма и несовместимости между восточными славянами и половцами, и более чем вероятно, что это проникновение осуществлялось именно на основе описанного выше хозяйственного симбиоза: половцы, кочевавшие по степным междуречьям со своими стадами, не возражали против поселения в приречных лесах удобных и выгодных соседей.

Представляется наиболее вероятным, что именно тогда, в XII в., из района устья Воронежа началось и дальнейшее продвижение славян на юго-восток, вниз по Дону, по его приречной лесной полосе. Во всяком случае вряд ли это могло начаться позже, поскольку к концу XIII в. славяне оказались уже на Хопре и Вороне. Возможно, что первым славянским поселением на хоперско-донском междуречье было именно поселение на крайней северо-западной точке междуречья, при устье Воронежа, получившее название Червленый Яр по красному глинистому обрыву холма, на котором оно стояло, – именно Червленый или Чермный, но еще не Красный и не Червонный, так как это происходило до размежевания русского и украинского языков. Отсюда переселенцы и понесли это название вниз по Дону и потом вверх по Хопру, присваивая его каждому новому поселению в приречной лесной полосе по обычаю всех переселенцев мира, распространяющих таким путем топонимику своей родины.

Вероятно, вначале каждая новая славянская община в лесной полосе вдоль левого берега Дона и правого берега Хопра самостоятельно вступала в союзные договорные отношения с соседней половецкой общиной, которая имела степные пастбища в глубине междуречья, а зимние селения – где-то тут же, рядом со славянами, в лесной полосе или около нее на краю степи. Объединение всех этих славянских и кыпчакских общин на всем междуречье произошло скорее всего уже в золотоордынское время, может быть, в виде реакции на попытку какого-нибудь сарайского феодала превратить весь этот район в свой улус. Думаем, что тогда-то славяне – червленоярские или соседние, например елецкие, – и начали называть Червленым Яром все объединение, включая и общины бывших половцев, к этому времени уже переименованных в татар. А когда название Червленый Яр приобрело такой общий смысл, его стали присваивать и поселениям на северной границе района, и так оно могло появиться, например, при въезде на червленоярскую территорию с севера на Ордобазарной дороге.

Хозяйство и культура населения Червленого Яра

Выше уже высказаны отдельные замечания о хозяйстве и культуре червленоярцев, но этого еще недостаточно для их общей характеристики.

Было бы опрометчиво считать, что червленоярские славяне были такими исконными оседлыми земледельцами, какими представляют себе средневековых славян многие исследователи на основе ретроспективного анализа сведений конца XIX – начала XX в. о русских и украинских крестьянах. Если уж необходимо использовать сведения этого времени за недостатком более ранних, то логично обратиться прежде всего к материалам XVIII – начала XX в. не о крестьянах, а о донских казаках, в том числе и хоперских.

Эти казаки, равно как запорожские и другие восточнославянские группы казаков по крайней мере до середины XVIII в., а местами и дольше, имели хозяйство с преобладающим пастбищным скотоводством и второстепенным, иногда еще очень слабым земледелием (27, т. 1, с. 340; 30, ч. 3, с. 17, 134, 166; 90, с. 21, 25; 227, с. 3; 244, с. 29 – 30, 51 – 68).

Соответственно казаки были еще в XVIII в. самыми настоящими полукочевниками, а многие остатки и пережитки полукочевничества сохранили до середины XIX в. «Юрт» казачьей общины представлял собой полосу земли, вытянутую перпендикулярно реке. На ней близ реки находились зимние пастбища с загонами для хранения сена и кормления скота, сезонно обитаемые зимние селения (базы, зимовки) и крепость-убежище (городок), он же общинный центр. В XVIII в. городки постепенно заменились неукрепленными, более крупными центральными общинными селениями – станицами с тяготеющими к ним периферийными селениями – хуторами. Дальше от реки располагались поля, далеко разбросанные друг от друга вследствие применения залежной системы земледелия. Еще дальше находились летние пастбища. По этой полосе совершалось сезонное возвратно-поступательное кочевание казачьих семей на расстояния, которые в XVIII в. превышали 70 км. Остатки кочевания на расстояния до 20 км даже в середине XIX в. еще не везде перевелись, причем в это время неоседлость имела уже преимущественно земледельческий характер, т. е. была обусловлена залежной системой земледелия уже в большей степени, чем требованиями скотоводства. При дальних полях, сенокосах и летних пастбищах имелись сезоннообитаемые летние полевые станы – коши, летники (83, с. 266 – 267; 109, с. 21 – 31; 115, с. 480; 166, с. 301; 261, с. 86 – 88; 272, с. 60 – 61).

О явлениях неоседлости у донских казаков большинство авторов писали сдержанно, не всегда называя вещи своими именами, потому что официальная войсковая историография XIX – начала XX в. стремилась представить донское казачество как «щит Европы», форпост искони оседлой европейской цивилизации против искони кочевого азиатского варварства, в связи с чем считалось неудобным афишировать явления неоседлости у казаков. Поэтому оказались обойденными или завуалированными некоторые характерные детали.

Например, все русские авторы единодушно умолчали о том, как был организован быт казачьих семей на дальних пастбищах, хотя вполне очевидно, что при удалениях в 70 км и более от основных усадеб тут требовалась организация и материальная обстановка, характерная для полукочевничества. И действительно, в анонимном иностранном сочинении конца XVIII в. мелькнуло сообщение о том, что донские казачьи офицеры употребляли в походах транспортабельные жилища вроде калмыцких войлочных кибиток, которые, стало быть, имелись у казаков и которые не считалось зазорным употреблять (279, S. 82).

В связи с этим уместно заметить, что впервые отмеченное в XVI в. название нынешней станицы Вешенской – Вежки происходит от древнего общеславянского слова «вежа», означавшего первоначально простейший конический шалаш, а затем перенесенного на многие более сложные типы построек, развившиеся из конического шалаша. В частности, в лесостепной и степной зонах Восточной Европы в домонгольское время восточные славяне называли вежами полукочевничьи сборно-разборные или транспортабельные войлочные жилища, впоследствии известные в русском языке под терминами «кибитка» или «юрта» (оба эти термина получены путем сложной трансформации калмыцких и тюркских слов, имевших иные значения). Например, в «Слове о полку Игореве» фигурируют «вежи половецкие» (263). Видимо, от таких веж и произошло название селения Вежки, в котором в 1571 г. обосновался опорный пункт московских «сторож». Если бы это селение построили сами москвичи, то вряд ли они дали бы ему такое название. Вероятнее, что селение появилось раньше, и поскольку это была территория хоперско-донского междуречья, логично предположить, что это было какое-то червленоярское селение, татарское или русское, в котором употреблялись временные жилища типа веж.

Мы не можем себе представить, что если до XVIII в. дожила архаическая, крайне экстенсивная система хозяйства, экономически возможная лишь в местностях с очень низкой плотностью населения, то в золотоордынскую эпоху там могла существовать какая-либо более интенсивная система, обусловливавшая хозяйственно-бытовой уклад, более близкий к оседлости. Легче представить себе обратное, предполагая, что с XIV по XVIII в. имела место какая-то хотя и очень медленная, но все же прогрессивная эволюция, с приростом населения, развитием производства и всеми обычными следствиями этого, что и подтверждается, например, эмиграцией избыточного населения из Червленого Яра на Северный Кавказ. Поэтому считаем, что система хозяйства русских червленоярцев до превращения их в группу донских казаков должна была быть в общем похожа на описанную выше казачью систему с теми лишь отличиями, что городков было меньше, расстояния между ними были больше, участки отдельных общин имели еще форму не столь узких и длинных полос, скотоводческое кочевание по ним было развито относительно меньше, так как червленоярцы получали часть необходимой скотоводческой продукции от татар, зато сезонные переселения к дальним сенокосам были соответственно более развиты.

Конечно вся материальная культура русских червленоярцев должна была быть гораздо более примитивной и архаичной, чем у позднейших донских казаков. Этнографические данные о казаках XIX – начала XX в. следует использовать с осторожностью, их нельзя механически экстраполировать на более ранние времена. Надо помнить, что казаки в XIX – начале XX в. – не только богатые, но и средние и бедные – по сравнению с русскими или украинскими крестьянами того же времени жили гораздо зажиточнее, так как все (богатые больше, бедные меньше) эксплуатировали наемный труд этих самых русских и украинских крестьян, успевших к тому времени в большом количестве поселиться в Области Войска Донского или приходивших на летние полевые работы в порядке отхожего промысла из более северных, в основном из центрально-черноземных губерний. Ничего этого не было до XVIII в. Поэтому не было, как уже замечено, ни станиц, ни хуторов, а лишь городки, зимовники (базы) и летники (коши), и в них не было тех больших, нередко двухэтажных многокомнатных домов с внутренней городской обстановкой, которыми славились донские, особенно низовые станицы в эпоху, известную этнографам, а было нечто несоизмеримо более убогое (за исключением, конечно, усадеб казачьих офицеров).

Так, именно у хоперских казаков в интересующей нас местности даже в XVIII в. в беднейших казачьих усадьбах еще встречались жилые полуземлянки под названием «шиш» в виде конических шалашей с очагами (83, с. 267; 272, с. 58). По-видимому, еще дольше, судя по воспоминаниям, записанным уже в наше время, встречались там же, на Хопре, зимние жилые строения в виде сруба без сеней, с печью-каменкой посредине (127, с. 90 – 91).

Для материальной культуры русских червленоярцев наряду с общей примитивностью и архаичностью были, вероятно, характерны и многие золотоордынские элементы. В этом отношении очень показательно устройство, сохранившееся в некоторых казачьих усадьбах в хоперских и соседних придонских станицах вплоть до нынешнего столетия – специфическая отопительная система в жилых помещениях с обогревательными дымовыми каналами под полом или под лавками под названием «подземка» (127, с. 91; 164; 270, с. 426, 702). Эта система, совершенно неизвестная в других районах Европейской России, широко распространена у народов Восточной и Центральной Азии (в литературе обычно фигурирует под китайским названием «кан»). Она могла быть занесена в Восточную Европу либо прямо из Центральной Азии при монгольском нашествии, либо в золотоордынскую эпоху из подчиненных Золотой Орде среднеазиатских районов, в которые она распространилась еще в домонгольское время. Так или иначе, эта система, по археологическим данным, была широко распространена в Сарае и других золотоордынских городах (64, с. 173 – 179, 185 – 187, 191; 65, с. 14; 66, с. 42 – 55, 58 – 66, 67, 73 – 79; 69, с. 167 – 182). Ее сохранение убедительно подтверждает, что хоперские казаки – прямые потомки червленоярцев и что между червленоярским союзом общин и хоперской группой донского казачества не было хронологического разрыва.

Вероятно, по этнографическим данным о донских казаках можно при специальном исследовании выявить отголоски золотоордынских влияний червленоярского времени и в других областях материальной культуры – в одежде, утвари и т. д., надо только не забывать при этом и о возможности более поздних ногайских, калмыцких и других неславянских влияний.

О духовной культуре русских червленоярцев мы пока можем судить только по данным религии. Возможно, что червленоярский пласт может быть выявлен и в фольклоре донских казаков при сплошном и очень внимательном его анализе, что могло бы составить тему специального исследования. Что касается религии, то у русских червленоярцев, как и у других групп донских казаков, православное христианство имело свою весьма непростую историю.

В XIV в., по рассмотренным выше документам, мы еще видим подчинение червленоярцев православным епископам и митрополитам без каких-либо признаков уклонения от официального византийского православия. Возможно, что такое положение сохранялось до конца существования Сарайской епархии. Но донские казаки все в целом, с самых первых сообщений о них в XVI в., появились на сцене как сектанты, считавшие себя православными христианами, но фактически не признававшие московскую православную церковь. Не только после раскола, когда в конце XVII в. большая часть донских казаков примкнула к старообрядцам, но и до раскола у них не было ни контролируемого Москвой духовенства, ни храмов, освященных и официально признанных московским церковным начальством, ни церковного брака, который казаки принципиально отвергали, – все это распространилось лишь в XVIII в. в основном, насколько можно понять, принудительно после подавления Булавинского восстания. Вместе с тем имеется много сведений о сохранении у донских казаков до XVIII в. некоторых обрядов, сильно смахивающих на языческие, и специфических ритуалов гражданского брака и развода.

Е. П. Савельев, автор выразительной, хотя, вероятно, еще далеко не полной сводки по данному вопросу, объясняет все эти явления пережитками восточнославянского язычества, занесенными в конце XV в. беженцами из Новгорода (216, вып. 5 – 6, с. 267 – 291). Мы не отрицаем, что эти беженцы могли быть носителями языческих традиций, тем более что именно в Червленом Яру они, судя по книге И. Попко, действительно побывали. Но думаем, что главное не в этом. Более вероятно, что не столько червленоярцы и прочие группы донских казаков в период с XIV до конца XVI в. почему-то уклонились от православия в язычество, сколько изменилось отношение московской церкви к казачьему православию.

Дело в том, что языческие традиции были сильны не только у новгородских, а вообще у всех восточнославянских крестьян, причем в XIII – XIV вв., в пору оформления Червленого Яра такие традиции несомненно были еще более сильны, чем в конце XV в., когда в Червленый Яр попали новгородцы. В XIV в. церковь во всей Руси, даже в центральных районах, еще на каждом шагу сталкивалась с живым язычеством, и Червленый Яр в этом отношении не мог быть чем-то исключительным. К тому же многих местных особенностей червленоярского православия московское церковное начальство могло не замечать за дальностью расстояния, а может быть, и делало вид, что не замечало, чтобы не отпугнуть червленоярцев, не утратить своего влияния среди них и не толкнуть их в объятия каких-нибудь других миссионеров, вплоть до католических, которые, сидя в Сарае, только того и ждали. Но в XVI в. окрепшая московская церковь начала ужесточать требования. Вот тогда-то, вероятно, и прекратилось поставление московских священников в донские казачьи храмы, потому что в этих храмах творилось нечто весьма далекое от православных канонов.

Впрочем, могло иметь место и некоторое возрождение язычества в Червленом Яру, но, вероятно, не столько под влиянием кучки беглых новгородцев, сколько под влиянием мордвы, которая жила рядом с русскими, в тесных контактах с ними и при этом имела языческую религию, как известно, весьма близкую по форме и по содержанию к древнему восточнославянскому язычеству.

О культуре татарской части населения Червленого Яра мы знаем еще меньше, чем о культуре русских червленоярцев. Можно лишь догадываться, что если червленоярские русские испытывали многообразные воздействия золотоордынской культуры, то и татары, жившие по соседству и в условиях единой системы хозяйства с русскими, тоже не оставались невосприимчивыми к их культурным влияниям. Можно также предполагать, что православное христианство у крещеной части битюгских татар в сочетании с сохранением полукочевого быта и при соседстве мусульман и даже, пусть в течение недолгого времени, буддистов должно было иметь довольно экзотическую форму.

Может быть, неплохим портретом православного татарина-червленоярца могло бы служить изображение пешего воина с монголоидными чертами лица в доспехе и с копьем в качестве Георгия-Победоносца на медной иконке XIV в., найденной близ Астрахани (184, с. 308 – 401; 185, с. 122 – 125).

Заметим, что еще неизвестно происхождение этого татарского православия. Оно могло быть не только результатом миссионерской деятельности Сарайской епархии, но и наследием центрально-азиатского несторианского христианства, которое имело значительное распространение в Золотой Орде до официального введения ханом Узбеком ислама в качестве государственной религии в 1312 г. (57, с. 401). Поэтому заслуживает специального изучения вопрос о том, не были ли уклонения от ортодоксального православия у донских казаков результатом не только влияний язычества, русского или мордовского, но и влияний несторианства, а также православия, преломленного через сознание татар-христиан.

В связи с таким своеобразием культурного облика может возникнуть вопрос и об определении этнической принадлежности всей группы червленоярцев в целом. Осталась ли она до конца механической смесью нескольких различных этносов – восточных славян (затем русских), татар, мордвы? Происходила ли неуклонная и односторонняя ассимиляция всех неславянских групп славянами вплоть до полного обрусения? Или сложился новый единый этнос, в котором внутреннее подразделение на группы разного происхождения не мешало тому, что все эти группы осознавали свое единство по отношению к соседям? Не решая этот вопрос, заметим только, что последнее предположение представляется не менее возможным, чем первые два. Во всяком случае, если даже процесс образования единой этнической группы не дошел до конца, то возможность для начала такого процесса определенно имелась, и не исключено, что он шел, но был прерван нахлынувшими с севера и с запада волнами русской (московской) и украинской колонизации.

Между прочим, одним из симптомов формирования новой единой этнической группы могло бы быть появление у этой группы нового общего самоназвания. Мы не знаем самоназвания червленоярцев (введенный нами условный термин «червленоярцы» является не этническим, а географическим вроде терминов «рязанцы», «воронежцы» и т. п.), но из этого не следует, что такого самоназвания не было. Может быть, здесь уместно вспомнить, что низовые донские казаки употребляли применительно к верховым кличку «чига», а среди верховых она относилась, кажется, преимущественно к хоперцам (114, с. 460 – 461; 270, с. 703). Этимология слова совершенно непонятна. Не отголосок ли это самоназвания червленоярцев?

Населенные районы, подобные Червленому Яру

Физико-географические условия Среднего Подонья при плотности населения, недостаточной для развития преимущественно земледельческого хозяйства, требовали образования системы хозяйства с общественным разделением труда между обитателями степных междуречий и приречных лесных полос и с одновременным, взаимосвязанным существованием скотоводческого полукочевничества на степных междуречьях и тоже полукочевого, но не столь подвижного хозяйственно-бытового уклада приречных жителей. Полагаем, что именно на такой основе образовалось славянско-кыпчакское объединение на хоперско-донском междуречье – Червленый Яр.

Но такие природные условия были характерны не только для Среднего Подонья, но и для всей лесостепной зоны и для северной части степной зоны всей Восточной Европы. На большей части этого огромного пространства, а именно практически везде восточнее Днепра, в средние века преимущественно земледельческое хозяйство с полной оседлостью было еще нерентабельно вследствие ничтожной плотности населения, сопоставимой с плотностью в тех местах, где и в XIX в. еще царили полукочевничество и кочевничество (например, в Казахстане в конце XIX в. было по отдельным районам не более 2 – 3 чел. на 1 км2, во многих местах менее 1 чел., причем это еще средние цифры, включающие городское население, в сельских же местах плотность была, следовательно, еще ниже).

Очевидно, на всей этой территории имелись условия для образования групп населения, подобных червленоярской. Более того, зная физико-географическую и хозяйственную подоплеку явлений, позволительно спросить: как вообще могли бы существовать половцы и золотоордынские татары на всей территории, где было невозможно зимнее содержание скота без подкормки сеном, если бы не было каких-то групп, специализировавшихся на заготовке кормов?

Действительно, выше мы уже предположили, что Елецкое княжество могло вырасти из группы, похожей на червленоярскую. Теперь можно говорить об этом увереннее. Тюркоязычная часть населения княжества, в конце XIV в. еще называвшая свой город Карасу, – это, по-видимому, потомки одной из крайних северных групп половцев в Верхнем Подонье. Их летние кочевья на севере доходили до р. Прони, правый берег которой против города Пронска имел в XIII в. название Половецкое Поле и до сих пор так называется (44, с. 72, 76; 156, с. 337; 183, т. 1, стб. 432). Отсюда половцы откочевывали на зиму, вероятно, до юга воронежско-донского междуречья. На правом берегу Дона в пределы Елецкой земли входили, видимо, междуречья между правыми притоками Дона – Непрядвой, Красивой Мечей, Быстрой Сосной и Потуданью, по которым, возможно, совершали круговое кочевание небольшие группы половцев.

К этим-то половцам, вероятно, и начали в XII в. подселяться, занимая приречные лесные полосы, упомянутые черниговцы. Можно думать, что вначале образовалось такое же, как в Червленом Яру, объединение славянских и кыпчакских общин. Ввиду близости к русским княжествам здесь иммиграция славянского населения и постепенное ославянивание половцев должны были начаться раньше и пойти быстрее, чем в Червленом Яру, хотя, как видим, в 1395 г. тюркоязычная часть населения все еще употребляла тюркское название своего города. Когда и при каких обстоятельствах во главе этой группы разноязычных общин оказался князь и кто он был – вопрос, еще требующий исследования. Вряд ли он появился ранее конца XIV в. Не бесспорна и его принадлежность к дому Рюриковичей. Эти соображения подкрепляются аналогиями в других районах со сходными условиями.

Если верно, что правобережная часть Елецкого княжества простиралась на юг до р. Потудани, то она должна была соприкасаться с северной окраиной бассейна Северского Донца. Здесь в верховьях р. Оскол, согласно ярлыку крымского хана Менгли-Гирея польскому королю от 1506 – 1507 г.г., в XV в. существовала некая «Сараева сына Егалтаева тьма» (5, с. 4 – 5). «Тьма» – единица административного деления той части Золотоордынского государства, которая не входила в состав восточнославянских княжеств, а Егалтай или Яголдай – татарский феодал, который, по-видимому, сначала владел этой «тьмой» как своим улусом, но во второй половине XV в. оказался уже вассалом великого князя литовского, т. е. польского короля. Впоследствии были известны его потомки на Смоленщине и в других местах (132, с. 197; 280, s. 150).

Польский историк С. Кучиньский, автор наиболее обстоятельного обзора скудных, разрозненных сведений об «Яголдаевой тьме» (277, s. 77 – 80, 184 – 185, 250 – 251), справедливо локализовал это княжество в верховьях Оскола, связав его с существовавшим там в XVII в. Яголдаевым городищем (12, с. 2, 4). Некоторые другие авторы считали территорию «Яголдаевой тьмы» более обширной, но источники не дают для этого достаточных оснований (137, с. 315, 317 – 318; 175, с. 176 – 178). С. Кучиньский по ряду косвенных соображений не без оснований предположил, что княжество появилось в 1430-х г.г., когда там обосновалась группа татар во главе с Яголдаем, отставшая от проходившего через этот район войска хана Улук-Мухаммеда. В конце XV в. район отошел к Москве в связи с переходом князя Вяземского, мужа внучки Яголдая, с польской службы на московскую.

Подчинение «Яголдаевой тьмы» как Польско-Литовскому, так и Московскому государствам в XV в. могло быть только номинальным, ибо район был оторван от фактических границ обоих государств, и никакой реальной власти этих государств там быть не могло. Ярлык Менгли-Гирея, текст которого, по-видимому, списан с подобных же ярлыков более ранних крымских ханов, свидетельствует лишь о том, что какой-то из этих ханов в XV в. щедро подарил Польско-Литовскому государству огромную территорию почти до Дона. Хану конечно было очень легко дарить кому угодно землю, которая в то время не принадлежала ему даже юридически, ибо она принадлежала еще существовавшей Большой Орде. Смысл подарка мог состоять только в том, чтобы создать повод для будущих конфликтов между претендентами на эту местность.

«Яголдаева тьма» находилась в одном из центральных районов домонгольской Половецкой земли, и потому логично предположить, что она образовалась не на пустом месте, а на основе жившей там с половецких времен группы полукочевников-кыпчаков, к которым могло лишь пристать, захватив там власть, упомянутое воинство Улук-Мухаммеда во главе с Яголдаем. Нет сведений о том, когда и в каком количестве туда стало проникать славянское население и что там происходило в течение почти столетия от перехода князя Вяземского на московскую службу до прихода туда московских войск в конце XVI в. (примерно тогда же, когда и в Червленый Яр). Но известно, что в 1570 г. где-то в этом районе существовали какие-то оскольские казаки, один из которых, судя по тому что его звали Ивашка Матвеев, был либо русским, либо давно обрусевшим православным татарином (199, с. 234 – 235). В 1600 г. этих казаков принимали на московскую службу (12, с. 10), из чего следует, что они не были связаны непосредственно с донскими казаками. Упоминание о казаках, по-видимому, старожилах в данной местности, мелькает и в 1615 г. (72, с. 39). И где-то в этой же местности или несколько южнее держалась вплоть до конца XVII в. группа ногайцев, окруженная со всех сторон украинцами и, вероятно, в конце концов полностью ассимилированная ими (182, с. 514 – 515). Едва ли это было не такое же, как в Червленом Яру, разделение населения бывшей «Яголдаевой тьмы» на две группы. Между ними пролегла пустая полоса с «ухожьями» и дорогами, по которым ездили «сторожи», с той лишь разницей, что здесь русских оттеснили к северу, а татар к югу (ногайцами здесь, как и всюду западнее Дона, русские называли бывших северопричерноморских татар Большой Орды, а не заволжских ногайцев).

Аналогии встречаются и западнее на территории Украины. Мы уже упоминали о севрюках. Эта группа населения, в принципе сходная с червленоярцами, не образовала единого, цельного политического объединения и, вероятно, именно поэтому была постепенно, по частям прибрана к рукам феодалами и к XVII в. превращена в феодально-зависимых крестьян.

Но одна из крайних южных групп севрюков на междуречье Ворсклы и Сулы, в районе Полтавы, вошла в состав полуавтономного образования, во многих отношениях похожего на уже рассмотренные выше. В 1380 г. там закрепился и образовал самостоятельное княжество сын Мамая Мансур с остатками разбитого войска Мамая. В 1392 г. это княжество вошло в состав великого княжества Литовского. Потомки Мансура стали князьями Глинскими, в XV в. они приобрели большую власть и влияние в Польско-Литовском государстве. Их владения до начала XVI в. сохраняли территориальное единство и значительную автономию. В 1508 г. одна из групп Глинских подняла известное антипольское восстание, потерпела поражение и эмигрировала в Москву, и хотя многие другие Глинские в восстании не участвовали и сохранили свои владения, но бывшая единая территория раздробилась и превратилась в ряд обычных феодальных вотчин, разбросанных чересполосно с землями других владельцев.

Многие историки считали недостоверным основной источник по ранней истории княжества потомков Мамая – родословную князей Глинских (204, с. 43 – 47; 205, с. 301; 206, с. 84, 157 – 158, 195 – 197). Наш специальный анализ опубликованных текстов показал, что в части, непосредственно касающейся образования княжества, источник достаточно достоверен и согласуется с данными некоторых других, не зависящих от него источников (267).

Хотя в источниках содержатся сведения только о политической истории княжества и только с момента появления там Мансура, но по ряду признаков тут ретроспективно реконструируется группа золотоордынских татар, потомков половцев, кочевавших по междуречью Ворсклы и Орели и находившихся, по-видимому, в отношениях знакомого нам хозяйственного симбиоза с севрюками, занимавшими лесную полосу вдоль Ворсклы. Вопрос заслуживает специальной публикации.

Думаем, что нам пока удалось выявить лишь наиболее значительные группы населения, сложившиеся описанным способом. Это были группы, сумевшие в большей или меньшей степени развить собственную государственность, приобрести юридически или фактически возможность относительно независимого существования и потому оставившие след в исторических источниках. Вероятно, были и другие подобные группы, не столь крупные или не столь организованные, которые еще предстоит выявить. Более чем вероятно, что запорожская и низовая донская группы казаков выросли из таких же полиэтнических объединений.

Таким образом, Червленый Яр не представлял собой чего-либо исключительного и нетипичного для своего региона и своего времени.

Червленый Яр и проблема происхождения донских казаков

Изучение истории Червленого Яра вносит существенные поправки в общие представления об истории донских казаков и восточнославянских казаков вообще. Мы уже показали несостоятельность традиционных версий о приоритете низовых донских казаков перед верховыми и об участии рязанских казаков, отождествляемых с касимовскими татарами, в колонизации Подонья и создании донского казачества. Мы упомянули также о том, что современные историки уклоняются от изучения обстоятельств и времени зарождения и ранней истории казачества вообще, в том числе и донского, считая актуальным изучение истории казачества только с того момента, когда оно стало существенным фактором в антифеодальной борьбе русского и украинского крестьянства, т. е. со второй половины XVI в. Последний вопрос заслуживает особого внимания.

Мы отнюдь не отрицаем, что со второй половины XVI в. история казачества и история антифеодальной борьбы в России и на Украине неотделимы друг от друга и должны изучаться совместно. Казачество пополнялось крестьянами, бежавшими от феодалов с прямой целью борьбы против них, поэтому в кризисные моменты русской и украинской истории казаки выступали как принципиально антифеодальная сила, притом сила не аморфная, но сумевшая организоваться в государственные образования республиканского типа. Однако, во-первых, даже после середины XVI в., когда в жизни казаков антифеодальная борьба заняла столь видное место, у них все же остались еще и развитие своего хозяйства и своего общества, и непрерывная, тяжелейшая война с Крымским ханством и Турцией, и собственные сложные отношения с другими южными и восточными соседями, и т. д. А во-вторых, и это как раз выясняется в результате нашего исследования, эпоха активного участия казаков в антифеодальных движениях общероссийского масштаба – это все-таки не первая, а вторая глава в истории восточнославянского казачества, первая же глава только теперь начинает вырисовываться перед нами в самых общих контурах. Антифеодальное движение не породило казаков, а лишь использовало их. Казачество под другими названиями, но с той же самой сущностью к тому времени уже имело многовековую историю.

До середины XVI в. антифеодальная борьба как в Московском, так и в Польско-Литовском государствах конечно уже имела место в тех или иных формах, но она еще не могла быть решающим фактором в развитии донской, запорожской и других групп казачества, потому что еще не началось и не могло начаться такое массовое, как впоследствии бегство русских и украинских крестьян к казакам. С одной стороны, феодальная эксплуатация крестьян на Руси и на Украине еще не дошла до тех нетерпимых форм, которые вызвали массовое, бегство. Не обострились до крайних пределов и другие факторы, способствовавшие этому бегству, – еще не было ни налогового гнета периода Ливонской войны в Московском государстве, ни усиления крымских набегов и гонений на православие со стороны католиков на Украине. С другой стороны, массовое бегство крестьян в казачьи области могло стать возможным лишь после того, как первые казаки получили достаточный военно-технический перевес над крымцами и другими противниками и смогли гарантировать прибывающим к ним группам безоружных беглых крестьян хотя бы минимальную безопасность и возможность заниматься хозяйством. А военный перевес создался, как уже замечено выше, в значительной мере благодаря распространению в достаточно широких масштабах легкого ручного огнестрельного оружия, о чем до середины XVI в. в Восточной Европе еще не могло быть и речи.

До этого времени в Червленый Яр, к севрюкам, в Елецкое княжество и в другие подобные места конечно тоже шло некоторое переселенческое движение крестьян с севера и с запада, иначе в населении этих районов не появились бы значительные восточнославянские группы. Но это было еще не массовое бегство от феодалов, а, по-видимому, в основном обычное колонизационное движение из более населенных в менее населенные местности. К этому движению временами подключались разного рода политические эмигранты вроде новгородцев и вятчан, бежавших от репрессий Ивана III. До падения Сарая и Большой Орды восточнославянская иммиграция в протоказачьих районах типа Червленого Яра была не только не единственным, но, возможно, и не преобладающим источником пополнения населения этих районов. Подобные же движения переселенцев должны были направляться и с других сторон – есть, например, немало сведений о довольно широкой миграции в юго-восточную Русь представителей северокавказских народов, особенно кабардинцев в золотоордынскую эпоху.

Пример Червленого Яра показывает, что зародышами русской части казачества были группы населения приречных лесных полос и что эти группы формировались именно потому, что они были нужны полукочевникам-скотоводам для создания системы хозяйства, соответствовавшей специфическому мозаичному ландшафту с чередованием леса и степи. Потребность в этом появлялась тогда, когда полукочевникам-скотоводам было еще далеко до феодализма, когда у них еще господствовали территориально-общинные объединения, или в крайнем случае феодализм еще только начинал зарождаться. Между прочим, мы не утверждаем, что в образовании групп населения в лесных полосах участвовали обязательно и только представители каких-то других народов, отличные в этническом отношении от полукочевников, кочевавших по междуречьям. В принципе не исключено было и расслоение самих этих степных скотоводов с выделением из них групп, специализировавшихся на заготовке сена, земледелии, ремеслах и т. д., и возможно, что так и происходило в тех случаях, когда не приходило достаточного количества иммигрантов. Важно было обеспечить прогрессивное в экономическом отношении общественное разделение труда, а использование для этого тех или иных контингентов населения было лишь средством для достижения этой цели. Иммигрантам из других этнических групп оказывали предпочтение, надо полагать, постольку, поскольку они несли трудовые навыки, незнакомые полукочевникам-скотоводам, и в то же время не претендовали на степные пастбища.

Думаем, что именно в этой еще преимущественно полукочевничьей дофеодальной среде формировались основы будущего казачьего военизированного территориально-общинного строя, который лишь много позже был противопоставлен московскому и польскому феодализму и использован против него.

Однако тут возникает и другой вопрос, который мы пока не решаем, но считаем уместным поставить. Когда именно и в какой форме появились антифеодальные тенденции среди казачества? Только ли в середине XVI в. и только ли в форме поддержки антифеодальных движений русского и украинского крестьянства или, может быть, все-таки несколько раньше и по другим поводам? На такую постановку вопроса наводят многие особенности истории Червленого Яра.

Почему у битюгских кыпчаков при превращении их из половцев в золотоордынских татар не появился свой феодал кыпчакского или монгольского происхождения вроде Агры-хана? Почему у русских червленоярцев не появился свой князь и не развилось собственное боярство? Кстати, напомним, что какие-то бояре там были упомянуты в грамоте митрополита Алексея, но на том развитие боярства и кончилось. Каким образом все это объединение славянских и кыпчакских общин сумело не только оформиться без помощи феодалов, но и сохраниться в обстановке феодального Золотоордынского государства и занять в нем примерно такое же положение, какое впоследствии донские казаки заняли в Московском государстве? Не значит ли все это, что у червленоярцев уже тогда существовали антифеодальные тенденции, только направленные еще не против московского, а против золотоордынского феодализма и развившиеся, может быть, более среди кыпчакской, чем среди славянской части червленоярцев?

В самом деле, у восточных славян феодализм постепенно, органически развивался из древнего территориально-общинного строя. Восточные славяне пережили ранние этапы развития феодализма, когда он как всякая новая формация был еще прогрессивным явлением, и потребовались еще века, пока наконец он настолько себя изжил и это было настолько осознано, что начались массовые антифеодальные выступления. А у восточноевропейских кыпчаков в лесостепной и степной зонах феодализм в общем еще не сложился до прихода монголов. Половецкие ханы последних предмонгольских десятилетий – это либо еще вовсе не феодалы, а военные вожди территориально-общинных объединений, либо в лучшем случае вожди, едва начавшие превращаться в феодалов, да и то не везде, а, по-видимому, лишь у некоторых наиболее экономически развитых групп северопричерноморских и северскодонецких половцев. Золотоордынский феодализм был навязан кыпчакам извне, насильно, когда они сами еще далеко не созрели для его принятия, и потому естественно, что реакция на него с самого начала должна была быть резко отрицательной. Вот почему мы не видим ничего невероятного в том, что в районах Золотоордынского государства, имевших преимущественно кыпчакское население, антифеодальные настроения могли развиваться быстрее, чем на Руси, и это могло проявиться, в частности, и в образовании червленоярского нефеодального территориально-общинного объединения.

0